Особенный

Небо в горах особенное. Любой из учёных поэтов, даже самый бесталанный, нашёл бы слова изящнее, красивее, точнее; Чжоу Цзышу со всей его придворной образованностью и проснувшейся на середине жизни сентиментальной романтичностью совсем не поэт и даже не пытается этих слов, единственно верных, чудеса природные восхваляющих, подобрать. Незачем. Небо — это небо. Бескрайнее, изменчивое, вечное. Прекрасное до равнодушия, равнодушное до красоты. Небо — это всего лишь небо, синий шёлк, звёздный купол, размеренный путь светил и планет. Красиво? Безусловно. Чжоу Цзышу этим чарующим великолепием любоваться умеет, как лучший из мудрецов; порою, может, даже наслаждается всецело, забывая о мирском — конечно, с кувшином вина, ибо нет проводников для страждущих созерцания прекрасного душ лучше него. И всё же… Небо — всего лишь небо, но здесь, во владениях снега и льда, оно совершенно другое. Вероятно, дело в высоте, думает прагматичная часть Цзышу. Они близко к вершине, а значит, и к небу; вот почему оно кажется столь всеобъемлющим и словно ложится на плечи, как самый тяжёлый из плащей. Разреженный горный воздух и высота, ничего более. А яркость — яркость от снега, всего лишь оптический эффект, отражение. Такое же, как лунные дорожки на озёрной глади. Всё объяснимо. Вероятно, дело в жизни, шепчет в закатный час всё чаще прорывающаяся на свет меланхоличная сторона. Здесь, на покрытой снежной шапкой острой вершине старой, как мир, горы, небо — единственное, что связывает их мир с миром других людей. Этакий проблеск жизни и цвета посреди ледяной пустоши, вечный вестник, доставляющий письма с лучами солнца и отправляющий послания на тяжёлых клубящихся облаках вместе с хмурым ветром. Может быть, дело в том, что они оба живы, и от этого так хорошо, что можно часами стоять на холодном ветру с запрокинутой головой и до слёз вглядываться в чистый голубой, режущий стальной или сияющий золотом небосвод, шепча бесконечные «спасибо» про себя. Спасибо, что они живы. Спасибо, что теперь у них есть всё время мира, чтобы просто смотреть в небеса и говорить. А может, дело вовсе не в горе, философии или в нём, Чжоу Цзышу, а совершенно в ином — например, в Вэнь Кэсине, слишком пылком и неусидчивом для этого забытого всеми места. Вэнь Кэсину невыразимо скучно: он разбирает рукописи Арсенала, ежедневно страдает над их скудной пищей, пытаясь придать оледенелой воде хоть сколько-то пробуждающую аппетит суть, подолгу медитирует, восстанавливаясь — и, конечно же, вспоминает стихи. Чжоу Цзышу более чем уверен: за те месяцы, что они провели здесь, лао Вэнь успел продекламировать строк на пару-тройку императорских библиотек, причём ни разу не повторившись. И часть из них точно придумал сам, поскольку Цзышу готов поклясться, что никогда и нигде не слышал таких стихов — насыщенно живых и насмешливых, изысканно высокопарных, как лучшие из сборников, но столь же обыденных и лёгких, как деревенские частушки. Таких, словом, Кэсиновских. И стоит ли удивляться, что лишь треть из сочинений его неугомонной чумы посвящена природе, тогда как оставшееся — им двоим. В общем-то, небо, скалы да снег — единственное, что можно воспевать здесь в текучих рифмах. Вэнь Кэсин и воспевает, да так старательно, что порой хочется ответить фразой-другой собственной придумки — так что удивительного в том, что после таких баталий невольно взгляд сам поднимается в небеса? Пускай ничего такого в них и нет, пускай Чжоу Цзышу столь складных строк не сложить и описаний не подобрать, но небо здесь и в самом деле особенное — хотя бы потому, что о нём говорит Вэнь Кэсин. Небо в горах особенное, потому что с ним Вэнь Кэсин. Вот правда, о которой знает и бессердечная расчётливость бывшего имперского убийцы, и безрассудная мечтательность странника из цзянху; вот правда, которую признаёт всё существо Чжоу Цзышу, без всяких «вероятно» и «может быть». Он знает: когда им надоест, когда стает лёд и они уйдут… Небо всегда будет ярким, пока рядом лао Вэнь. В конце концов, особенным мир Чжоу Цзышу делает его родственная душа.