Давай не спешить // Let's Just Take it Slow

      — Это так чертовски глупо, — заскулил Ацуму. О любом драматическом падении на столешницу Онигири Мия было начисто забыто, вместо того, чтобы Ацуму тупо размазывал щеку по граниту. Будьте прокляты микробы. Киёми сейчас он был бы противен, но Ацуму не мог найти в себе силы, чтобы так сильно переживать. В конце концов, Киёми и был причиной его затруднительного положения в первую очередь. Тяжело вздохнув, Ацуму позволил себе полностью опуститься на прилавок перед ним, его губы заметно надулись. В последнее время он часто оказывался здесь, сетуя на нынешнюю ситуацию, сложившуюся у него с Сакусой.       Какой бы ни была эта проклятая ситуация.       Честно говоря, он сам сделал это с собой. У Ацуму не было ни права, ни возможности жаловаться. Он поймал то… он вздрогнул… то самое чувство. «Медово-ореховые фисташки», как он их по-взрослому называл. Его брат просто закатил глаза.       — Хватит хандрить, Ацуму. Ты тот, кто согласился на ситуацию «трахаться с приятелем», в которой ты сейчас находишься, — Мия Осаму вздохнул, взглянув на своего младшего близнеца, который лежал на столешнице, как жалкий и удрученный золотистый ретривер, — И ты носишь свое сердце на рукаве. Ты был обречен с самого начала. Вдобавок к тому, что у тебя уже есть чувства к этому парню, — но голос Осаму нежно смягчился, — Ацуму, тебе будет больно таким образом, ты знаешь?       — Спасибо, мистер, «Я помолвлен со своей школьной любовью». Ты заставляешь меня чувствовать себя по-настоящему хорошо прямо сейчас, — проворчал Ацуму. Он повернул голову, чтобы попытаться смерить своего близнеца недоверчивым взглядом, — Я презираю тебя, — с чувством прошипел Ацуму.       Это не сработало. Осаму был невосприимчив ко всем попыткам любого пристального взгляда своего брата.       Осаму вздохнул и поставил любимое блюдо Ацуму: онигири с рубленным тунцом и зеленым луком перед ним с почти сочувствующим выражением лица.       — Ты не можешь сравнивать себя и Сакусу со мной и Ринтаро, Цуму. — мягко сказал он, — Я знаю, что сейчас это отстой, но ты не думал о том, чтобы поговорить с ним об этом? — он обвил Ринтаро одной рукой, когда другой вернулся из кабинета, спрятанного за кухней, и поцеловал его в висок. Ацуму хотелось подавиться при виде такого проявления любви.       Ацуму сморщил нос. Поговорить об этом с Киёми? Чего бы это дало? Если бы Ацуму был порядочным с чувствами и их выражением, он бы с самого начала не оказался в такой ситуации. Конечно, он держал свое сердце в рукаве и был более открытым в своих эмоциях, но это не означало, что он знал, как выразить романтические чувства или сделать что-то еще наилучшим образом. Но он чертовски хорошо умел прятать их под завесой чего-то другого.       Именно так Ацуму оказался прижатым грудью к кровати Киёми, с раздвинутыми бедрами, а мужчина, о котором идет речь (и мудак, которому каким-то образом удалось украсть привязанность Ацуму), вошёл в Ацуму сзади. Никаких эмоций. Никаких чувств. Просто необузданная потребность и непрекращающееся стремление удовлетворить какое-то плотское желание. Ацуму всегда хотел большего; он предполагал, что Киёми этого не хочет. Не то чтобы ему когда-нибудь приходило в голову спросить. Но, семантика.       Киёми что-то горячо шептал на ухо Ацуму, и эти слова о сладких пустяках, о том, как хорошо он себя чувствует, как хорошо у него получается, оставались без внимания. Ацуму был слишком далеко, чтобы расслышать, что ему говорит Киёми, слишком глубоко. По крайней мере, образно. Киёми был тем, кто был…       Ацуму потряс головой, пытаясь избавиться от паутины, и сделал резкий, прерывистый вдох. Нет. Нет времени на подобные мысли. Честно говоря, когда он пришел в квартиру Сакусы, у него было чистое намерение поговорить об этом… об этом. Что бы это ни было.       Но, как обычно, Киёми лишь изогнул бровь, глядя на Ацуму, глядя ему в душу своим темным взглядом, и Ацуму застыл. Более чем готовый прогнуться назад перед тем, что у Киёми, образно говоря, было в рукаве.       Именно поэтому, несмотря на то, что он пришел с единственным намерением поговорить — и только поговорить — с Киёми, из Ацуму буквально вытрахали всю его жизнь. Это было комично, правда. Поворот событий, комедия ошибок, из-за которой Ацуму беспричинно стонал имя Киёми, впиваясь пальцами в простыни. Блять. Блять. Ебанное дерьмо.       Он больше не мог этого делать. Эта игра. Тот, кто (Осаму) сказал, что Ацуму не может справиться с договоренностью о друзьях с привилегиями, был абсолютно прав. Он не мог. И это проявлялось в паническом Ацуму, который отчаянно пытался выбраться, уйти… убежать и никогда не оглядываться назад.       — Я н-не могу… — запинаясь, выдавил Ацуму, а Киёми только наклонился вперед и горячо зашептал на ухо Ацуму о том, как хорошо у него все получается. Все те сладкие пустяки, которые Ацуму привык слышать, которые Ацуму жаждал услышать в уединении одной из их спален. Слова, которые никогда не покинут святость четырех стен только с ними, и никто другой их не услышит.       — Не можешь что, детка? Давай, я знаю, что ты можешь. Ты можешь принять это и…       Ацуму прервал Киёми, попытавшись вырваться.       — Н-Нет. Я больше так не могу…       Все резко остановилось, и Киёми отклонился от Ацуму, сразу же оторвавшись от другого и слегка отползая назад. Киёми позаботился о том, чтобы между ним было достаточное расстояние, чтобы дать Ацуму путь к отступлению, подняв руки в жесте капитуляции. Ацуму, с другой стороны, даже не осознавал, что по его щекам текут самые настоящие слезы.       — Ацуму…? — Киёми медленно отстранился, обхватив пальцами затылок Ацуму, другая рука мягко легла на его поясницу, — Эй-эй. Я… мне жаль. Что не так? Как могу сделать лучше? Я причинил тебе боль?       Ацуму нёсся на автопилоте, бормоча абсолютную чушь, в которой Киёми не мог разобрать ни орла, ни решки. Он вскочил с кровати и дрожащими руками натягивал одежду, слезы все еще текли по его лицу. Отчаянный шепот Киёми, произносивший его имя, не был услышан, и Ацуму отшатнулся назад, поморщившись, когда его спина ударилась о дверной косяк.       — Я д-должен… я не могу…       — Подожди, мы можем поговорить об этом? Если я причинил тебе боль, я хочу быть уверенным, что не сделаю этого снова…пожалуйста, скажи мне, что я не причинил тебе боли. Ацуму, я… позволь мне хотя бы отвезти тебя домой, ты сейчас не в себе, и я не хочу, чтобы ты поранился, возвращаясь домой, или заблудился, или что-то в этом роде, — Киёми встал на колени на кровати, на его лице отразилось беспокойство.       Но Ацуму уже был на полпути к двери, в толстовке наизнанку и задом наперед, в шортах Киёми. На нем даже не было боксеров; черные, которые были на нем, все еще валялись на полу в спальне Киёми.       — Ацуму!       Дверь в квартиру Киёми захлопнулась, когда Ацуму, пошатываясь, вышел, тяжело дыша. Он был в панике. Это была паническая атака. Ацуму знал, что это было: он знал, что делать. Медленные, глубокие вдохи. Ему нужно было серьезно успокоиться. Но тот, кто помогал ему справиться с ними, был либо Киёми, либо его брат, но ни тот, ни другой сейчас не подходили. Ацуму с силой ударил по кнопке «вниз» лифта, пальцы дрожали. Он крепко обхватил себя руками, ногти впились в голую кожу рук.       Ему нужно было вернуться домой. Домой. Дом. Дом был безопасным. Дом был там, где он мог позволить себе вздохнуть свободно и свернуться калачиком на диване с уродливым одеялом, которое связала ему бабушка, когда ему было пять лет. Дом был там, где он мог сидеть и плакать, и никто не видел, как он теряет последнее подобие самообладания, которое у него было.       Свежий осенний воздух, по крайней мере помогал проснуться, и Ацуму, выйдя на улицу, поморщился от ветра, который дул на его слегка вспотевшее лицо. Ему просто нужно было дышать. Подышать свежим воздухом. Это оно. Вот и все. Это поможет, это поможет ему собраться с мыслями, и, возможно, он сможет засунуть свои чувства к Киёми поглубже и снова запереть их. В кармане Ацуму раздалось слабое жужжание, и он нахмурился: Киёми явно пытался ему дозвониться… или так думал только Ацуму… и он проигнорировал телефон. У него психически не было возможности справится с этим прямо сейчас.       Его ноги инстинктивно понесли его прочь от комплекса Киёми, не имея какого-либо реального пункта назначения, спотыкаясь и шатаясь по тротуару, когда он пытался найти дорогу домой, в парк… куда-нибудь, что было не ближе десяти километров от квартиры его возлюбленного.       — Идиот… — прохрипел Ацуму, потирая руки, когда он, наконец, опустился на скамейку перед конбини. Он подтянул колени к себе, уткнувшись в них лицом и делая медленные, размеренные вдохи, — Возьми себя в руки, Мия. Соберись. Соберись, мать твою. Ты ему не нравишься, ты принял это соглашение. Это твоя чертова вина. Это была твоя идея. Что еще сказать? Скрывать, не чувствовать? Сделай это, Мия. Скрывай, не чувствуй. Не надо. Не надо. Не вини Сакусу.       Сакуса. Он поморщился от самого себя. Он пробормотал «Сакуса». Он даже не использовал Киёми или одно из тысяч прозвищ, которые Ацуму придумал для него за эти годы. Не похоже, что Киёми собирался идти его искать. Никто не знал, где он был, и Ацуму позаботился о том, чтобы отключить от брата общий доступ к местоположению на своем телефоне, айфон тяжело сидел в его руке. Он не хотел, чтобы его нашли прямо сейчас.       Дрожащий выдох покинул Ацуму, и он уставился на свои руки, дрожащие на бедрах. Он не мог просто подыграть Киёми, дать ему то, что он хотел, не так ли? Это была такая простая просьба, на самом деле… и Атсуму не мог ее выполнить. Он поморщился, указательный и большой пальцы сжали и помассировали запястья — нервная привычка.       — Что ты вообще делаешь, Мия? — тихо спросил он себя. Потому что это было лучше, чем сидеть в тишине. Потому что это было лучше, чем предполагать, что Киёми думает о нем сейчас, как он, должно быть, обрадовался, когда Ацуму наконец-то поднялся и ушел.       Тогда почему у Киёми было такое обеспокоенное выражение лица? Ацуму нахмурил брови в раздумье, разочарование бурлило в его нутре, когда нежный голос другого человека вытащил его из глубин его сознания.       — Ацуму-сан? Ты простудишься здесь, если будешь сидеть на таком резком ветру. Ты едва одет по погоде. Нет, на самом деле ты одет совсем не по погоде.       Медленно Ацуму поднял голову, покидая свое замкнутое пространство мыслей и страданий, его глаза поймали обеспокоенные карие глаза Хинаты Шоё.       — Шоё.       Шоё просто кивнул Ацуму и сел рядом с ним, заставив другого немного отодвинуться в сторону. Уютная тишина воцарилась над парой: Шоё дул на свой горячий напиток, а Ацуму бесцельно смотрел на горизонт.       — Шоё-кун, я думаю, что я облажался. Нет, я действительно облажался, — Ацуму заговорил после, казалось, нескольких часов молчания. Шоё просто мычал, поглядывая на Ацуму, призывая его продолжать. Ацуму сделал глубокий вдох, сильно сжимая кожу на запястьях, прижимая пальцы к мышцам и сухожилиям и массируя кожу, пока обдумывал, как ему это сказать. Как и ставить под сомнение странную своевременность и способность Шоё появляться именно там, где он был, именно тогда, когда он не хотел, чтобы его нашли.       Ни он, ни Киёми не говорили о своей… договоренности…своим товарищам по команде. Это был их секрет… не считая Осаму и его жениха, которым Ацуму практически все рассказал. Будет ли предательством доверия Киёми, если он расскажет об этом Шоё? Скорее всего, нет, Ацуму, похоже, уже сжег этот мост.       — У нас с Оми была, э-э, договоренность, — он поморщился, взглянув на Шоё, которого, казалось, эта информация не смутила, — Как, знаешь, быть просто бенис-друзьями типа… И я… хотел…       — Быть больше, чем друзьями? — спросил Шоё, склонив голову набок, на его лице расцвела теплая маленькая улыбка.       Будь проклят Шоё и его нечеловеческий уровень эмоционального интеллекта.       Ацуму коротко кивнул.       — Да, — пробормотал он, снова взглянув на свои руки и снова заламывая запястья, — Итак, мы были, ты знаешь, и я просто… не мог этого сделать. Я не могу этого сделать. Не тогда, когда я не получу полный пакет услуг. Я знал, что это будет плохо, что я слишком глубоко увяз… черт, Саму и РинРин говорили мне то же самое, но я все равно сделал это. Но я… — Атсуму сделал паузу, тяжело вздохнул и прижал ладони к глазам.       — Но ты не хотел этой нечестности. Ты чувствовал себя в ловушке? — тихо спросил Шоё, делая маленький глоток из своей дымящейся чашки. Ацуму лениво поинтересовался, что в ней находится.       — Ацуму-сан, — начал Шоё медленно, нежно, — Ты носишь свое сердце в рукаве; ты добрый и внимательный, и честно не берешь много на себя. Вы кажетесь эгоистом тем, кто вас не знает, потому что на корте вы требуете стопроцентной отдачи. Но для тех, кто хорошо вас знает? Ты бескорыстен. Так что, вероятно, ты подумал про себя: «Ха, это все, что Оми-сан хочет от меня, и я смирюсь с этим. Этого достаточно». Когда по честному этого недостаточно. Ты бы предпочел причинить боль, чем заставить Оми-сана пройти через это, — Шоё слабо улыбнулся, вставая со скамейки. Он смахнул пыль со штанов и тихо хмыкнул, — Но, Ацуму-сан, я определенно не думаю, что Оми-сан лег бы в постель с кем попало. И я точно знаю, что ты ему нравишься. Больше, чем просто «нравишься», правда. Но не мое дело говорить о его чувствах. Это касается только тебя и его. Так что, сделай свой выстрел. Я думаю, у тебя больше шансов, чем ты думаешь.       Шоё взглянул на часы и ахнул, широко раскрыв глаза.       — Черт! Я сказал Тобио, что встречу его на вокзале, и я опаздываю! — он подбежал к Ацуму и поцеловал его в макушку, — Почувствуй себя лучше, удачи, не простудись! — крикнул Шоё, отворачиваясь от Ацуму с поднятой рукой и трусцой направляясь к станции.       — В другую сторону! — крикнул Ацуму позади него, и послышалось чертыхание Шоё, когда он повернулся на носочках и побежал в направлении, куда указывал Ацуму.       Но теперь Ацуму снова остался наедине со своими мыслями и откинулся на спинку скамейки, подтянув колени и обхватив их руками, положив подбородок на коленные чашечки.       — Сделать мой выстрел… — пробормотал он, поворачивая голову так, чтобы его щека лежала на коленях, и задумчиво поджав губы, — Сделать свой выстрел… агх, — Ацуму откинул голову назад, уставившись в серое небо, — Почему?! Я не просил медово-ореховые фисташки! Они просто…просто случились! Так что, черт возьми, подайте на меня в суд! Я люблю гребанного Сакусу Киёми!       Он практически кричал в небо, его грудь вздымалась, когда упала снежинка. А потом еще одна. И еще. И Ацуму поклялся, что погода имеет что-то против него.       — Я просто не могу выиграть сегодня, — Ацуму проворчал, дергая рукава толстовки, которую накинул на руки, съеживаясь на скамейке до невозможности. Он замерзал, но это было лучше, чем мучившая его нерешительность о том, что делать с Сакусой.       — Я люблю Оми… — Ацуму пробормотал себе под нос, натягивая толстовку (которая все еще была надета задом наперед) на голые колени, чтобы хоть немного согреться, — Я люблю Оми. Мне нужно поговорить с Оми. Нет, не разговаривай с Оми, сначала иди домой. Потом поговори с Оми, — Ацуму медленно поднялся со скамейки, снег теперь валил сильнее, слой белого покрывал его макушку.       Он вытащил телефон из кармана, поморщившись от пятнадцати пропущенных звонков Киёми, пяти от своего брата, пяти от Ринтаро и одного от Мейана. Дерьмо. Он взглянул на время и снова поморщился. Он и не подозревал, что прошло уже несколько часов с тех пор, как он выбежал от Киёми.       Отправив своему брату и Ринтару сообщение о том, что он в безопасности, хотя и немного замерз, Ацуму поднялся на ноги и начал свой путь домой, который, как ни странно, был похож на настоящую прогулку позора. Тот, которому ему, безусловно, не нужно было подвергать Киёми.       Дом никогда не был таким желанным зрелищем, и Ацуму распахнул дверь с таким раздражением, какого не испытывал уже довольно давно. Его встретила тишина, и Ацуму, пошатываясь, добрался до своего дивана, уткнувшись в него лицом с тихим стоном. Может быть, немного сна поможет ему лучше упорядочить свои мысли и позволит ему по-настоящему противостоять Киёми.       Сон пришел слишком быстро, поскольку Ацуму был полностью и совершенно эмоционально взвинчен. Он пришел в себя около трех часов ночи, все еще лежа на диване, замерзая в одежде, в которой, пошатываясь, вышел из квартиры Киёми.       — Отвратительно, — Ацуму застонал, садясь и проводя рукой по своему слишком теплому лицу. Здорово. Он замерз, был полуодет, все еще измучен, и, в довершение всего, он случайно что-то подхватил во время своего приключения в снегу. Всего за несколько часов Ацуму превратился из совершенно здорового, за вычетом небольшого эмоционального расстройства, в метрическую тонну эмоционального расстройства и стыда, а теперь имел дело с неприятным ощущением легкой простуды.       Он не мог победить.       Поднявшись с дивана, Ацуму направился в постель, нуждаясь в большем, чем просто несколько часов сна, чтобы хотя бы начать распутывать птичье гнездо эмоций в своем сердце. Ему нужно было время, сон и его брат.       Осаму знал бы, что делать. Рин тоже. Они были хороши в этом, в «осмыслении больших чувств». В конце концов, они были помолвлены. Конечно, они знали, что делали, по крайней мере, по сравнению с Ацуму.       Но утро наступило с головной болью и слегка заложенным носом.       Он агрессивно распахнул дверь перед Онигири Мия, в японской олимпийской куртке, укутывающей его, в маске, закрывающей нос и рот, в очках и шапочке, скрывающих, кто он такой, даже если куртка была чертовски дорогой.       — Я облажался, — прохрипел он, и Ацуму услышал, как Осаму тяжело вздохнул и отложил нож, повернувшись лицом к брату. Молчание Осаму было приглашением продолжить свою тираду, и Ацуму, не теряя времени, плюхнулся рядом с Ринтаро, который скривил лицо, увидев наряд Ацуму.       — Остановись, — Ринтаро поднял руку, и Ацуму скорчил ему гримасу. — Что, черт возьми, не так с маской, шапочкой и взглядом «помогите, я разрушил свою жизнь и теперь хочу жить под мостом»?       Ацуму ухмыльнулся под маской и плюхнулся щекой на прилавок: обычное зрелище за прилавком Онигири Мия. — Ш-ш-ш. Я говорю, Ринни.       — Не называй меня так.       Ацуму продолжил, как будто Ринтаро не корчил ему рожицу.       — Итак, я сбежал от Киёми прошлой ночью, — в ресторане воцарилась тишина, и Осаму тихо облокотился на стойку, озабоченно нахмурив брови. — Я… я пришел туда, я просто хотел поговорить, правда. Мы закончили тем, что… знаешь… — он сделал неопределенный жест рукой. — И я просто… я запаниковал? Буквально запаниковал… и просто… убежал. Ничего не сказав. Я чувствую себя ужасно и не знаю, что делать, чтобы это исправить.       — Ацуму… — медленно сказал Осаму, все еще хмуря брови. — Тебе нужно это исправить. Держу пари, он сейчас вне себя, наверное, волнуется из-за тебя и того, куда ты делся, интересуется, все ли с тобой в порядке. Черт, это был я прошлой ночью, когда ты не подошел к телефону.       — Я написал тебе… — слабо сказал Ацуму, закрывая лицо руками и пряча его в сгибах локтей.       Киёми не заслужил, чтобы Ацуму его так избегал. Он не заслуживал многого из того, чем был Ацуму. Или, более конкретно, кем, по мнению Ацуму, он был.       Он почти впал в истерику. Как будто одно неверное слово от Ринтаро или его брата могло вызвать у него поток выплевываемых слов и чувств, эмоций, оставшихся неконтролируемыми и неохраняемыми, которые никому не были нужны, и которые ему, конечно же, не нужно было развивать.       Ацуму отодвинул свой стул и встал. Сначала он ничего не сказал, быстро моргая, глядя туда, где его руки были крепко прижаты к столешнице Онигири Мия, пальцы впились в холодный камень. Это было слишком знакомое чувство в его жизни, как будто Онигири Мия был спасательным кругом для его эмоций и мыслей…       — Мне нужно идти. Я… Оми.       Если брови Осаму снова нахмурились от беспокойства, Ацуму этого не заметил. Если бы Ринтаро обратился к нему, чтобы попытаться успокоить его, Ацуму признал бы только краткий факт: «У тебя небольшая температура и легкая простуда, идиот».       Если что-то из этого и происходило, Ацуму не обращал на это особого внимания.       Весь день он уговаривал себя признать свои ошибки, подойти к Киёми, опуститься на четвереньки и просить прощения. Это было похоже на какую-то вопиюще большую гору, на которую он был вынужден взобраться из-за своего собственного решения оставить что-то настолько ценное на вершине.       Это был полностью его собственный беспорядок, который нужно было исправить, и не было никаких ободряющих слов от Осаму или Ринтаро, которые могли бы решить что-либо из этого за него. Он был дураком, что так увлекся тем, что было, что могло бы быть, что так катастрофически испугался и убежал. Когда он когда-нибудь убегал от чего-то в своей жизни?       День прошел без единого подтверждения со стороны Ацуму, пока он не увидел время на своем телефоне. Он был слишком погружен в свои мысли, чтобы по-настоящему осознать, как много он потратил, беспокоясь о том, как подойти к Киёми.       К тому времени, когда Ацуму наконец проверил время на своем телефоне, была почти полночь. Он потратил весь свой день впустую, просто беспокоясь и, вероятно, расхаживая по дыре в полу своей квартиры, обкусывая ногти до крови от нервов. Раскаленная добела волна паники пронзила его грудь, когда он схватил пальто и телефон, адреналин подстегнул его к действию. Если Ацуму не сделает этого сейчас, он потеряет самообладание, и это будет иметь более серьезные последствия, чем просто разочарование. Он не мог позволить Киёми уйти вот так. Он не позволил бы себе потерять своего лучшего друга. Ацуму никогда не простил бы себе, если бы сделал это.       Ему нужно было хотя бы попытаться. Как там говорилось: «Лучше было любить и потерять, чем никогда не любить вообще»?       Быстрый осмотр себя убедил, что он не просто выбежал на холод, чтобы снова замерзнуть, плохо подготовившись. Маска? Есть. Шапочка? Есть. Телефон, ключи и бумажник? Все хорошо.       Было ли это побочным эффектом простуды или просто адреналина, но Ацуму не заметил ни холода, ни времени, которое потребовалось ему, чтобы добраться до квартиры Киёми.       Ацуму сделал глубокий вдох, прерываемый лишь скрипом чихания и тихим всхлипыванием, и уставился на дверь, как будто она лично оскорбила его, скручивание страха в животе остановило его у последнего барьера. Мия Ацуму не был трусом, и он никогда в жизни не отступал от того, что его пугало. Ни дома, ни на площадке, и уж точно не здесь.       Ацуму обнаружил, что дверь на удивление не заперта, и чуть не столкнулся прямо с Киёми, одетым для сна и выглядевшим таким же потрясенным, как и Ацуму, когда он беззаботно переступил порог. Он не ожидал, что столкнется лицом к лицу с Киёми прямо сейчас, и какая-то маленькая часть его надеялась, что Киёми уже будет в постели, и Ацуму не придется сталкиваться с этим прямо сейчас.       — Ацуму? Осмелюсь спросить, почему ты так одет, вторгаясь в мою квартиру посреди ночи?       О, голос Оми звучал устало. Если бы Ацуму присмотрелся повнимательнее, он бы увидел, что его… Его Оми плохо спал, темные круги под глазами выделялись на его светлых щеках даже в тусклом свете ближайшей лампы.       Ацуму жалобно шмыгнул, и Киёми немедленно отступил на полшага назад.       — Ты болен? — беспокойство окрасило его слова, и такая интонация заставила Ацуму почувствовать тепло и пушистость внутри. Ему нужно было заставить свой рот работать и перестать стоять и таращиться на Киёми, как рыба, вытащенная из воды. Выражение лица Киёми напряглось, на нем явно читалась озабоченность, но также и настороженность. Ацуму видел все это ясно, как божий день.       Блондин шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. Не нужно впускать холод вместе с ним.       — Возможно, — начал он, легко отодвигая вопрос в сторону с довольно очевидным отказом от ответа. Он засунул руки в карманы своего пальто, пальцы искали любую ткань или веревку, которые были свободны внутри, чтобы дать его пальцам что-то, за что можно было бы зацепиться и беспокойно поигрывать. Где-то в глубине души он был достаточно предусмотрителен, чтобы снять обувь в гэнкане, хотя и не был уверен, что Киёми пригласит его войти. — Оми, я…       С чего ему вообще начать? Что он сожалеет о том, что взбесился? Что Ацуму сожалел о том, что убежал, как испуганный маленький мальчик, впервые столкнувшийся с темнотой своей спальни? Что он сожалеет о том, что пришел так поздно, просто он был так напуган своими собственными предательскими чувствами, поднимающимися в его груди, как вода прилива, которая угрожала утопить их обоих, если он не попытается это исправить? Что ему жаль, что он не может дружить с ним, потому что его безнадежное романтическое сердце связывает их, хотя Киёми, вероятно, совсем этого не хотел?       — Извини, — голос Ацуму сорвался, слезы почти мгновенно затуманили его глаза. — П-прости, я не могу… Я думал, что смогу это сделать, но я просто не могу, — его трепетный голос ломался снова и снова, как стены, которые Ацуму возвел вокруг своего сердца в попытке защитить свои чувства от голодных желаний своего тела, не позволить им смешаться и создать нечто большее, чем беспорядочную паутину, которую можно сжечь в любой момент.       У Киёми не было ни секунды, чтобы вставить хоть слово, эмоции хлынули из Ацуму, как из переполненной раковины, неспособной остановить поток с таким большим давлением.       — Я не могу просто позволить тебе трахать меня. Я не могу уйти после этого и вести себя так, как будто я не люблю тебя с каждым глупым вздохом в моем теле. Я больше не могу лгать ни себе, ни тебе, — слезы впитывались в маску, прижатую к лицу Ацуму, дыхание было резким и прерывистым. — Я не хочу уходить. Я не хочу быть один. Я не хочу быть без тебя. Я имею в виду, черт возьми, весь мир знает, что я ненавижу одиночество. Я самый экстравертный интроверт, который когда-либо дышал, и уходить после того, как мы стали чертовски близки, и все такое — это странно! Это заставляет мой мозг вести себя странно, и я запутываюсь, и когда я сижу дома, на своем диване, одетый в толстовку, которая пахнет тобой, я чувствую себя чертовски использованным, — он вскинул руки, плечи вздымались от судорожного, затрудненного дыхания. — Я чувствую себя использованным, отчаявшимся и таким чертовски одиноким, и это отстой, и даже моя гребаная собака не может облегчить боль, и она просто растет и беспокоит мою голову все больше и больше, и больше. И, может, мне нужен психотерапевт, и, может, мне нужно лучше разобраться со своим глупым мозгом, но это не отменяет того, что я чувствую.       Сердце теперь было обнажено между ними, плечи Ацуму все еще дрожали, когда он стоял там, в прихожей, в квартире вокруг него царила тихая тишина, как будто его вспышки никогда не было.       Зрение Ацуму было настолько затуманено слезами, что он даже не заметил, как Киёми придвинулся ближе, натянув маску на свое лицо, когда Ацуму невинно шмыгнул носом, пока тот не обхватил лицо Ацуму ладонями, большими пальцами вытирая слезы, даже когда эти всхлипывания с разбитым сердцем и пронзительные маленькие икоты продолжали вырываться из него. Сразу же Ацуму поднял руки к запястьям Киёми, крепко сжимая их, отчаянно пытаясь не отпустить другого. По крайней мере, Киёми все еще был здесь, вытирая слезы. Вспышка гнева Ацуму, его признание не отпугнули его.       — Ацуму, — голос Киёми был низким, прорываясь сквозь хрип сдавленного плача и тяжелую тишину квартиры. — Как… Как давно ты чувствуешь себя так? — это было искреннее любопытство, и Ацуму, вероятно, слишком много читал в словах Киёми, когда тихий шепот надежды достиг его ушей.       — Не знаю, — Ацуму жалобно всхлипнул, уткнувшись в руки Киёми и закрыв глаза, подняв руки, чтобы накрыть те, что были на его лице. — Прошло какое-то время. Я-я подумал, ну, я мог бы просто дружить с тобой, потому что, может быть, это все, чего ты хотел, и я подумал, что мог бы быть счастлив с этим, — слабый, жалкий смех, доносившийся из-под маски, сопровождал его слова. — Это было очень, очень неправильно.       Ритмичное поглаживание влажных пальцев по щекам Ацуму было невероятно успокаивающим, выводя Ацуму из эмоционального порыва, его нервы были измотаны и устали. Сейчас ему просто хотелось прижаться к чему-нибудь, хотелось пойти домой и поспать, избавиться от головной боли, которая, как он чувствовал, расцветала за глазами и переходила в виски. Это из-за носовых пазух или из-за плача? Ацуму не был уверен, но мягких, нежных прикосновений Киёми было достаточно, чтобы отвлечься.       — Я думал, что смогу сделать то же самое.       Что? Карие глаза Ацуму затуманенно открылись, и он настороженно покосился на Киёми сквозь стекла очков, запачканные отпечатками пальцев и слезами.       — Повтори? — прохрипел Ацуму, сердце бешено колотилось в груди. Совершенно новый набор эмоций пронесся через него, надежда, радость и облегчение затопили бесплодные плоскости, оставшиеся после наводнения.       Киёми рассмеялся — приятный звук, музыка для ушей Ацуму, что-то такое светлое и честное, без насмешливого тона — и просто помог Ацуму снять куртку, положив его телефон и бумажник на консольный столик, прежде чем проводить переутомленного и сопливого блондина к дивану.       Усевшись, Киёми снова взял лицо Ацуму в свои руки, удерживая внимание молодого человека.       — Я думал, что смогу сделать то же самое, Ацуму, — твердо сказал Киёми, голос его не дрогнул. У Ацуму, даже в его сопливом, болезненном состоянии, не было шансов неправильно понять Киёми и его слова. — Я думал, что могу, ну, просто похоронить свои чувства и игнорировать их. Я думал, что достаточно просто затащить тебя в постель, но каждый раз, когда ты уходил, мне казалось, что ты забираешь с собой частички меня.       — Оми-Оми, — раздался тихий крик Ацуму, снова потянувшегося к Киёми, а Киёми просто притянул своего друга? партнера? парня? в объятия. При любых других обстоятельствах Киёми не был бы застигнут в обнимку с больным другом или по-настоящему в обнимку с кем-либо. Но, в конце концов, это был Ацуму, и этот человек проник в его сердце без малейшего шанса на удаление. — Ты это серьезно?       — Ты знаешь, что я бы не сказал этого, если бы это было неправдой, Ацуму, — твердое напоминание, сопровождаемое обвитыми вокруг Ацуму руками, одна из которых успокаивающие поглаживала, в которых Ацуму растворился. — Я более чем способен сказать «нет» или «да», когда захочу.       Счастлив. Он был так чертовски счастлив. Что бы из этого ни вышло, это будет намного лучше, чем то, что у них было раньше.       — Можно тебя поцеловать, Оми-Оми?       Лицо Киёми исказилось почти от ужаса, хотя его хватка на Ацуму не ослабла.       — Черт возьми, нет. Ты болен. Тебе повезло, что ты мне нравишься, иначе я бы тебя не трогал.       — Аф-ф.       Между ними воцарилась безмятежная тишина, если не считать тихих всхлипываний и тихих покашливаний, исходящих от Ацуму. Они были просто двумя людьми, которые нашли утешение, счастье, дом друг в друге, готовые смотреть вперед, чтобы увидеть, что приготовил для них мир.       — Оми-Оми?       — Да, Ацуму?       — Когда я почувствую себя лучше, не мог бы ты оказать мне услугу и… может быть, продолжить с того места, на котором мы остановились на днях?       Ответом ему было недостойное фырканье Киёми, а также что-то невнятное о том, что играть в лиге лучше, чем это. В конце концов, они сказали, что заниматься любовью с партнером намного лучше, чем просто трахаться с другом.       Ацуму не мог дождаться, чтобы узнать это.