Настоящий мужик

Уже почти два часа я трясусь в душном Пазике по ухабистой дороге, отбив всю задницу о жёсткое продавленное сиденье, дыша запахом пота. Июль, мать его. Полдень. Я на пути к родному дому, к отцу. Мы не виделись целый год и после сухого разговора, который состоялся пару дней назад по телефону я, взяв билет, еду в родной посёлок. Еду доказывать, что стал настоящим мужиком. Дом вырастил, армия воспитала — так ведь говорят? Автобус останавливается у магазина «Весна» чуть резче, чем следовало. Бабки возмущаются и спешат на выход. Вокруг пыль столбом от колес. Рядом с магазином под большим пляжным зонтом сидит Людочка — знойная женщина, мечта поэта, — и продает чебуреки. — Ванька, ты что ли? — кричит она мне и приветственно машет. — Возмужал то как! Глянь-ка. — Здрасьте, — вскидываю руку в ответ. — Вернулся, наконец, красавец. Пал Семёныч уж заждался небось. Как армейка-то, нормально? — Нормально, — я киваю и стараюсь не задерживаться — жарко. По дороге домой цепляю яблоко с соседского дерева и вгрызаюсь в сладкую мякоть. Не хватало этого конечно. Дома всё своё, родное. Соскучился по родным пенатам. Издалека вижу крышу моего дома. Новые доски. Подлатал её всё-таки отец с дядей Толиком. Останавливаюсь у ворот и делаю вдох-выдох, настраиваюсь и захожу. Отец, вытянув ноги, сидит в кресле с газетой. — Что пишут? Он вздрагивает и замечает меня в дверном проёме. — Ну здравствуй, — медленно откладывает газету в сторону, поднимается и подходит ко мне, оценивает взглядом. Молчание затягивается, я жду, что он скажет, но отец только смотрит внимательно. Сначала на лицо, в глаза, потом пробегает взглядом по одежде. Ему понравилось, наверно, если бы я приехал в армейской форме. Повёл бы ещё показывать меня своим корешам, хвастаться. Хотя нет, не повёл бы. — Ну что, сделала армия из тебя настоящего мужика? Вопрос задан тем самым тоном. Я слышал это год назад. В памяти всё ещё свежи воспоминания. — Ничего, армия сделает из тебя настоящего мужика, — отец сжал челюсти, глаза были злыми, но голос он не повышал, хотя говорил жёстко. Дёрнул же его черт прийти домой раньше времени и зайти в баню. Всё ведь нормально было, но нет, стоило отцу появиться именно в тот самый момент, когда рука паренька Женьки была сомкнута вокруг моего стоячего члена. Он так посмотрел на нас. Думал, прибьёт на месте. Но руки отец не распускал, стальным тоном велел Жене убираться вон, пока он ему в зад раскалённый прут не воткнёт, а мне идти за ним в дом. — Пидарьё мерзкое, — сплюнул он, когда мы вышли из бани. Я клялся, что это было в первый раз. Что чёрт меня попутал. Что никогда больше и ни в жизни. Отец был непреклонен — армия и точка. А ведь я собирался в техникум поступать, специальность выбрал, к экзаменам готовился. Договорились ведь уже, что мне отсрочку дадут. Сначала я просто просил его одуматься, говорил, что уеду учиться, работать буду. Потом сорвался, накричал. Сказал, что уйду из дома и он вообще меня больше не увидит. Все угрозы были впустую. — Решено уже, в армию пойдёшь. Там пидоров нет, там все мужики нормальные. И из тебя нормального мужика сделают. Я не потерплю, чтобы мой единственный сын жопу подставлял. И плевать ему было на все мои планы. А ведь у меня с Женькой всё это и вправду было впервые, я не врал. — Что молчишь? — пауза затянулась. — Вопрос сильно сложный? — Сделала. — Ну вот и хорошо. Иди сумку в комнату кинь и пошли обедать. Жрать поди хочешь с дороги. Нормальных проводов в армию у меня не было. Чтобы как у всех по-человечески большой толпой из родственников и друзей всю ночь песни орать и водку пить. Из родственников у нас с отцом одна тётка, да и та живет далеко. Друзей отец сказал, что на порог не пустит. После истории с Женькой он никому не доверял. Самого Женьку я с того злополучного дня больше не видел. Отец рано утром ушёл к своему боевому товарищу, у которого связи с местным военкоматом были, договариваться, чтобы меня в следующую волну призывников взяли. Отец разлил борщ по тарелкам, поставил на стол чекушку, две стопки и сел на соседнюю табуретку. — Ну рассказывай, — он зачерпнул ложкой борщ. Мы доехали до военкомата на старенькой отцовской Ладе. Возле здания уже топтались шесть парней с сумками, рядом были их друзья и родственники, один стоял в обнимку с девушкой. Я повесил свой рюкзак на плечо и обернулся к отцу. Бесполезно было давить на жалость, тем более сейчас. Но я всё же хотел увидеть в его глазах хоть каплю сомнения. Но его уверенность в правильности своего решения никуда не делась. — Нечего лицо такое делать. Ты мне ещё спасибо скажешь. В военкомате у нас ещё раз проверили документы, переодели из гражданской одежды в форму, зачитали правила. Потом на Пазике в армейской расцветке мы поехали на вокзал, где нас уже ждали несколько групп из таких же бритоголовых призывников, которых свезли сюда со всей области. Всех пересчитали и погрузили в вагоны, выдали сухпайки, которых должно было хватить на всю поездку. — Ну пацаны, будем знакомиться, — парень, который долго обнимался со своей подругой у военкомата, протянул руку. — Я Вадик. Я застелил постель бельём и сел. — Ваня, — протянул через стол руку в ответ. Весь наш плацкартный вагон был забит призывниками. Соседний наполовину с гражданскими. На вокзале всё ещё было много родственников будущих защитников отечества. Кто-то плакал, кто-то, судя по лицу, толкал напутственную речь. — Ну и духота. Когда тронемся уже? — на верхней полке над Вадиком тяжело вздохнули. — Я, кстати, Толя. — Вот и я думаю, когда уже в часть приедем. Быстрей начнём, быстрей закончим, — Вадик распаковал коробку с сухпайком. — Да уж, печаль. Но ничего, у меня есть решение. Он заговорщицки ухмыльнулся. — Но это вечером. Мы прикончили с отцом по тарелке борща и осушили по паре стопок. Разговор не клеился. Отец вспоминал свою службу и постоянно напоминал мне, как у нас сейчас всё легко и как мы должны быть от этого счастливы. — Мы вот семь суток до Владивостока ехали и ничего, никто не жаловался. А вам, салагам, лишь бы поныть. Сейчас в каждом вагоне кондиционер стоит и сортир открыт круглосуточно. Все условия. Налив себе ещё одну рюмку до краев, он тут же опрокидывает её в себя. — Не балагурили там в поезде? За пять минут до отправления на верхнюю полку надо мной закинул сумку ещё один парень. В итоге, когда поезд тронулся, у нас был полный комплект. Офицер всех ещё раз пересчитал убедившись, что никто не дал дёру в последний момент, и напомнил о соблюдении порядка. Сосед сверху представился Семёном. Светлый «ёжик», серые глаза и родинка на подбородке. Перед армией нас всех побрили и, если бы не военная форма, кто-то бы точно подумал, что вагон полон уголовниками. Хотя кому-то этот стиль даже шёл, я сам любил стрижку под машинку. Но вот Семён выглядел забавно, был похож на беспризорника, и такая причёска скорее придавала ему жалостливый вид. Мы вчетвером немного пообщались для первого знакомства и легли спать до вечера — у Вадика и Толяна была бессонная ночь с шумными проводами на службу, и они не были в состоянии вести долгие разговоры, а я и сам был не против покемарить часок-другой. Проснулся в обед. Хотелось есть, но ещё больше отлить. Большинство парней в вагоне отсыпались, кто-то сидел в телефоне. Туалет был ожидаемо занят, и я решил не отходить от него далеко, чтобы зайти первым, как он освободится. За окном бескрайние поля, на поезде ехать сутки до Москвы, потом до части по области на автобусе ещё несколько часов. Но всё это было ерундой по сравнению с мыслями, что я должен целый год посвятить армии, вместо того, чтобы просто учиться и жить. Чёрт меня дёрнул связаться с Женькой, на эксперименты потянуло. Замок туалета щёлкнул и оттуда вышел мой сосед с верхней полки Семён. Он неловко улыбнулся, кажется, хотел что-то сказать, но осёкся. Пропустил меня в туалет, мы столкнулись плечами, и я подумал, что такой парень, как Семён, собрался делать в армии? Вроде не дохлик, но какой-то излишне тихий и скромный. Как он собрался Родину защищать, когда ему, кажется, самому защита нужна? Вечером все проснулись. Во время остановки Вадик купил пакет апельсинового сока. Оказывается, он успел пронести в сумке небольшую бутылку водки и быстро под столом намутил «Отвёртку». Пили по чуть-чуть, чтобы быстро не запьянеть и хоть ещё присягу не давали, но офицер ясно дал понять, что мы теперь солдаты и должны вести себя соответствующе. К соку и водке на закуску открыли тушенку из армейского сухпайка, которая неожиданно оказалась вполне сносной. Мы рассказывали о своей жизни, кто где живет, чем занимается. Так выяснилось, что Толя тоже сельский парень. Вадим оказался из соседнего посёлка, но там военкомата не было, и он приехал к нам на отправку. Только Семён был городской. Родился в Волгограде, откуда мы отправлялись. Алкоголь немного развязал ему язык, но он всё также больше молчал и предпочитал односложно отвечать на вопросы, в то время как Вадик и Толян активно травили байки из жизни. И я бы не обращал особого внимания на Семёна, если бы периодически не ловил на себе его долгий немного пьяный взгляд. Потом офицер дал команду «отбой» и ушёл в соседний вагон. Свет сделали приглушённым, но сон не наступал. — Эх пацаны, скорее бы вернуться уже. Меня дома Катька ждёт. Пообещал ей жениться, как дембельнусь, — Вадик лежал, закинув руки за голову. — А я своей ничего не обещал, — Толик свесился с верхней полки. — Пусть дождётся сначала, а там посмотрим. — Моя точно дождётся — сказал Вадик. — А вы что молчите пацаны? Вас кто с армейки ждёт? Я не торопился отвечать, потому что говорить было нечего. Девушки у меня не было. Я думал, может Семён что-то скажет, но он тоже молчал. Выходило, что подружек мы себе оба до сих пор не нашли. Вечером было решено натопить баню и попариться. У нас с отцом отличная баня, вместе строили. В армии только душ был, а как порой не хватало парной, чтобы с веником, а потом в чан с ледяной водой или в сугроб как есть голый и с разбегу. Я с удовольствием забираюсь на вторую полку повыше и довольно вытягиваюсь. Отец подливает воду на камни и садится ниже. — Хорошо-то как, — я подкладываю руки под голову. — Скучал я по нашей бане, в армии такого нет. — Что, в прошлый раз не напарился с этим, как его… — отец кривится, хочет видно обозвать Женьку, но сдерживается. Весь приятный дурман, который растекался по телу, исчезает. Я надеялся, что отец больше не будет вспоминать ту историю. Я ведь сделал, как он хотел, отслужил в армии. Разве этого недостаточно, чтобы больше никогда не обсуждать произошедшее здесь год назад? — Хватит об этом вспоминать, — я сажусь и подтягиваю полотенце, вытираю пот со лба. — Забыли уже всё. — Надеюсь, что дурь эту тебе из башки выбили. Я сына-педика не потерплю. — Перестань! — Поучи меня ещё, что говорить. Совсем, сопляк, попутал, кто тебя вырастил, кому ты благодарен должен быть. Отец повышает голос, но потом продолжает уже спокойно: — Петьку помнишь? На ум сразу приходит мой бывший одноклассник, который живёт на соседней улице. — Женился Петька в прошлом месяце. И тебе надо, как нормальному мужику жениться. Правильно говорю? Тяжёлый вздох срывается с губ. — Я выучиться хочу сначала. — Одно другому не мешает, — отец забирает у меня из рук полотенце. — Будем тебе нормальную девку искать. — Я в состоянии сам разобраться. — В чём ты там сам разберёшься? — отец поднимается и направляется к выходу. — Тебя если за грудки крепко не держать, ты приключений на задницу найдёшь, во всех смыслах. Он закидывает полотенце на плечо и выходит из бани. Пока дверь плотно не закрылась, я могу разобрать последнюю его фразу: — Хоть год в армии с нормальными мужиками продержался. В воинской части нас распределили по казармам, у каждого отдельно ещё раз состоялась короткая беседа с офицером и начались два месяца боевой подготовки — теория и практика. Вначале было тяжело. Единый распорядок для всех, неукоснительное следование уставу, который нас заставили вызубрить. Одна только строевая подготовка забирала кучу сил, когда мы наматывали круги шагая ровными колоннами. А ещё был бег, рукопашный бой, преодоление полосы препятствий и конечно марш-бросок. Я отрубался мёртвым сном, как только голова касалась подушки и считал дни до дембеля. А потом стало легче. Организм начал перестраиваться, голова тоже. Мы ведь из раза в раз выполняли определенный набор действий. Тело привыкло к постоянной физической подготовке, я даже почувствовал себя роботом с определенным набором программ, который выполняет их одну за другой и больше от него ничего не требуют. Просто отключаешь голову и бежишь на автомате длинную дистанцию. Когда время, отведённое на боевую подготовку, подошло к концу — началось распределение. Вадик и Толян попали к десантникам, а мы с Семёном были определены в сухопутные мотострелковые войска. Я догадывался, что друг отца по его просьбе мог повлиять на мою службу и меня не отправили в десантуру, чтобы не разбил голову раньше времени. Не знаю, радоваться мне было или нет? Но я отметил, как заблестели глаза Семёна, когда он узнал, что мы будем служить вместе. Его особенное отношение ко мне я начал отмечать с начала службы. Он вроде старался не палиться, но долгие взгляды и явное волнение скрыть было невозможно. Хотя никто кроме меня на это внимание не обращал. У пацанов язык на плече болтался после рукопашки или марш-броска, им было не до анализа поведения тихого Семёна. А я заметил, как он смотрел на меня своими серыми глазами, постоянно тёрся рядом, и, кажется, чего-то ждал. И дождался. В тот вечер я задержался в душе дольше остальных, потому что пришёл позже. Прапор-сука отчитывал за незастёгнутую пуговицу и грозился выписать наряд, но обошлось стандартной нотацией. Пацаны уже разошлись и только в дальнем конце душевой всё ещё лилась вода. Я уже смывал пену, когда почувствовал спиной чей-то взгляд. Обернулся. Позади стоял Семён. — Чего тебе? — не слишком дружелюбно. — Ты чего так долго? — Прапорщик устроил модный приговор. — Поставил в наряд? — Нет, — я выключил воду. — Повезло. Взгляд Семёна переместился с моего лица вниз по груди, коснулся живота и совсем секунду задержался на пахе. Щёки стали пунцовыми. Он отвел глаза смотря себе под ноги. Ему было явно неловко, но он не уходил, хотя разговор закончился и нужно было одеваться, возвращаться в часть. Я взял полотенце и начал вытираться, когда услышал тихое: — Ты мне нравишься. Можно было притвориться, что я не расслышал, но в душевой вдруг образовалась такая звенящая тишина, даже вода не капала из вечно текущего крана. — Ты мне нравишься, — повторил Семён уже громче и поднял на меня глаза. В голове не было ни одного путного ответа. Я растерялся. — И что дальше? — единственное, что я смог выдавить из себя. Получилось грубо. И вся уверенность, которую Семён тщательно в себе копил для признания, кажется, таяла со скоростью света. Это читалось на его лице. Я не знал, что можно ответить парню, который признается тебе в чувствах. Подобный опыт был у меня впервые. Наверно, нужно было сказать что-то киношное вроде «Ты хороший, но парни меня не привлекают». Но вспомнилась рука Женьки на моем члене, и фраза показалась абсурдной. Вместо этого грубо вылетело: — Я что на педика похож? Кажется, слово «педик» я сказал отцовским тоном. — Нет, не похож, — Семён постарался придать голосу твёрдости, но нервно ковырял заусенец, выдавая волнение. — А что тогда? — Год прожить, как монах тяжело… — И? — Девушки у тебя нет, значит технически никому изменять ты не будешь… Тот разговор в поезде он хорошо запомнил. — И? Я что-то не понял, ты свою задницу мне что ли предлагаешь? По его взгляду было понятно, что понял я всё правильно. После немого ответа на мой вопрос в паху стало жарко. Его слова про симпатию забылись, осталось только пошлое предложение, помноженное на мои личные нереализованные фантазии. Ломаться смысла не было. Дрочить весь год или трахать этого смазливого голубка? Ответ был очевиден, но выкладывать все карты на стол сразу не хотелось. — А не боишься за такое предложение в нос получить? — Не боюсь. Я знаю, что ты бить не будешь, иначе разборки начнутся. Хитрый. Нас действительно регулярно проверяли на предмет синяков и ссадин. Дедовщина каралась строго, и пацаны старались друг друга не трогать. Матом трехэтажным крыли, но кулаки не распускали. — Логично. А с чего ты вообще взял, что мне это интересно? — Ты ведь ничего не теряешь. Прозвучало как-то по-детски наивно. Смешно, учитывая тему разговора. — Хочешь сказать — что случилось в армии, остаётся в армии? Я перефразировал фразу из «Однажды в Вегасе» специально наталкивая Семёна на правильный ответ. Мне было важно знать, что всё это на самом деле несерьёзно. Просто эксперимент, как с Женькой. Я ведь не стану геем только от нескольких перепихонов? Мне просто нужно как-то спускать пар. Я никого не принуждаю. Этот чудик сам себя предлагает. — Да, это только на время службы. — Но я не педик, понял? — Понял. Этот разговор стал отправной точкой. Первая встреча произошла спустя день, ночью в туалете. Романтикой и не пахло. Зато прилично пахло хлоркой и сыростью. Обстановка не сильно располагала к интиму, но я уже и забыл, когда в последний раз передёргивал. Изрядная физическая подготовка забирала все силы и о сексе даже не думалось. Но ночью, в день нашего с Семёном разговора, я впервые не мог заснуть, хотя устал не меньше, чем обычно. Эротические фантазии крутились в голове, и чтобы не обкончаться раньше времени я периодически зачитывал в голове пункты армейского устава. Это помогало остыть. Но яйца всё равно звенели в предвкушении. Когда я закрыл за собой дверь туалета, Семён схватил меня за плечи, притягивая и пытаясь поцеловать. Я не ожидал такого проявления нежности и резко скинул его руки. — Даже не думай, — пригрозил я. — Лизаться с тобой я не соглашался. Прозвучало некрасиво, я это понимал. Семён замер. — Мы о другом договаривались, верно? Так что давай без всяких нежностей. — Прости. Неловкая пауза. — Ты ведь не обиделся, да? — Всё в порядке. — Тогда давай не терять время. Я схватился за резинку трусов, стягивая их вниз. Мой член был почти готов. Семён опустил глаза и замер в нерешительности. — У тебя же был опыт? — я задал вопрос. — Да. — Серьёзно? Вот тебе и скромняга. — Я встречался с парнем. — Ну ладно. Тогда ты знаешь, что делать. Вообще-то я имел в виду, что мы просто подрочим друг другу, но Семён сел на корточки и сходу взял мой член в рот. Новое ощущение. Это был мой первый опыт. В целом меня вообще опытным назвать было нельзя. До Женьки у меня была Катя. Она была та ещё недотрога, и чтобы расстаться с девственностью мне пришлось долго бегать за ней и уламывать. А когда она, наконец, сдалась мы перепихнулись всего несколько раз до того, как разбежались. Первый секс был быстрым и странным. И совершенно не напоминал увиденное в порнухе. Я волновался, Катька стеснялась. Всё длилось, наверно, минуту, может чуть дольше. Следующие разы несильно отличались. Катя не могла расслабиться, а я отделаться от чувства, что ожидания сильно отличаются от реальности. А потом случился Женя. Он приехал к нам на лето родственников навестить. Мы познакомились, выпили по бутылке пива, и под действием хмеля я рассказал о своём разочаровании. Женька пошутил, что если хочешь получить удовольствие, то нужно доверить это дело мужику. Ведь у мужика в штанах член, и он лучше любой девчонки знает, как сделать хорошо. А потом оказалось, что это Женька не шутил. Но минет я до этого момента только в порнухе видел. И вот сейчас мне его делали. Парень делал. Семён сидел на корточках и старался ритмично двигать головой. Заглатывать полностью у него не получалось, но он помогал себе руками. Ощущения были обалденными. Его старания и моё воздержание сделали своё дело, и скоро я почувствовал, что близок к разрядке. Я хотел отстраниться, но не успел. Сперма попала Семёну в горло, он закашлял, часть полилась по губам, попала на родинку на подбородке, часть он проглотил. Не знаю, что в итоге впечатлило меня больше: его готовность делать минет или отсутствие отвращения к чужой сперме? Хотя он ведь сказал, что у него был парень. Наверно, минет для него обычное дело. Семён вытер с губ и подбородка остатки спермы и посмотрел на меня. Его трусы топорщились, логично было ответить взаимностью и помочь ему, но я понял, что не готов брать чей-то член в рот. — Даже не смотри на меня, я сосать не буду, — твердо заявил я, но потом добавил уже мягче. — Могу подрочить. После я испытал ещё одно новое для меня ощущение — ощущение чужого члена в руках. Это было непротивно, но странно. Странно чувствовать твердую горячую плоть, которая не твоя. Семён стоял прижатый спиной к стене, его ладони упирались мне в плечи, и рвано дышал пока моя правая рука быстро водила по его члену. Он кончил также быстро, как и я. Уткнулся мне в шею и простонал. Я испугался, что кто-нибудь мог это услышать и позже высказал ему, что если он будет стонать как девка, то может развлекаться один. Если нас кто-нибудь услышит, то будут проблемы, а они мне не нужны. Семён всё понял и пообещал вести себя сдержанней. Потом была Присяга, нас перебросили на новое место в новый коллектив и началась настоящая служба с автоматами и танками, всё было уже по-взрослому. Вставать рано утром стало привычным делом, зарядка уже не раздражала, кормили даже лучше, чем в учебке. Сладкого, правда, сильно не хватало, но давали увольнительные, тогда можно было потратить довольствие в две тысячи деревянных на Сникерсы и Баунти. С пацанами я сразу нашел общий язык. Все были нормальными, дедовщины не было. Это раньше, когда служили два года, деды гасили духов. Теперь все были практически в одинаковых условиях и поэтому никто грудь колесом не делал. Конфликты, конечно, случались и кто-то чесал кулаки. Но если сержант не видел драки, то видел её последствия во время ежевечерней проверки личного состава по строевой записке и осмотра. И тогда попадало всему взводу. Например, один раз нас построили и заставили четыре часа надевать и снимать защитный костюм. Или могли дать команду стоять по стойке и ничего не делать, даже головой вертеть было нельзя. Пацаны вокруг закипали от злости, а я просто отключал голову и делал, что говорят. Делал и считал в голове дни до дембеля. Хотя в целом служба оказалась не так плоха, как я представлял. Мне определенно нравилась стрельба из автомата. Во время огневой подготовки нам давали штук десять патронов, чтобы сделать несколько одиночных выстрелов и пару очередей. Задача была попасть в ростовую мишень. Хвалили тех, кто попал в цель и затратил для этого меньше патронов. Меня часто хвалили. А тех, кто стрелял «в молоко», отправляли в наряд. Успехи Семёна были чуть хуже, но он заслужил одобрение командира другим способом. Оказалось, что Семён отлично разбирается в компьютерах. Лучше, чем другие пацаны. И с тех пор его регулярно вызывали что-то наладить или установить, пока мы сбивали берцы на плацу. В остальное время он всегда был рядом, и я вполне ожидаемо успел к этому привыкнуть. Я выключаю свет в своей комнате и сажусь на кровать. Обстановка такая же, как год назад. Только на тумбочке лежит сантиметровый слой пыли. Думаю, отец даже ни разу не заглянул сюда пока меня не было. На часах почти десять вечера, хочется спать. Год жизни в определённом режиме так быстро не забывается. Я достаю телефон из сумки. На экране оповещение о двух пришедших смс. «Ты как?» «Можно позвонить?» Последнее сообщение пришло почти час назад. Пока набираю ответ, телефон вибрирует от входящего звонка. Звонит Семён. Я несколько секунд медлю, думая, как поступить, а потом всё же принимаю звонок. — Мы же договорились не созваниваться, — осторожно прикрываю дверь в комнату. — Я волнуюсь. — Если отец услышит, что я с кем-то ночью по телефону чирикаю, устроит допрос. В трубке слышится тяжелый вздох. — Ты не сможешь ему всё время лгать. Вань, пойми, лучше сказать как есть. — Ты в своём уме? Не понимаешь, что будет, если он узнает? Армия покажется цветочками. — Не убьёт же он тебя. Это твой отец. — Ты его не знаешь. В трубке долгое молчание, а потом Семён почти шепотом говорит: — Я скучаю. — Через неделю постараюсь приехать. — Я люблю тебя, ты же знаешь. — Знаю. Его признания всё чаще вызывали внутри дискомфорт. И если вначале, я относился к ним несерьёзно, то теперь каждый раз чувствовал уколы совести за свои сухие ответы на такие важные слова. Я не дурак, прекрасно понимаю, что так нельзя. Но внутри ступор, мешающий сказать правильные вещи, которые всё больше зреют во мне. Первое признание в любви я услышал в тот момент, когда меньше всего этого ждал. Наша связь с Семёном несколько месяцев ограничивалась дрочкой и минетом с его стороны. Мы уединялись не часто и каждый раз всё нужно было делать предельно быстро. Сначала мы дергались, что кто-то догадается или хуже того сразу увидит неопровержимые доказательства. Страшно подумать, что было бы тогда. Но спустя время расслабились, поняли, что в свободное время каждый занят собой. Наши встречи стали чаще и захотелось попробовать кое-что новое. Во время очередного увала я купил презервативы. Если их случайно найдут всегда можно сказать, что подцепил кого-то на гражданке. А вот логично объяснить наличие смазки для анального секса было сложнее. Даже простой вазелин вызвал бы вопросы. Поэтому к презервативам в комплект я взял тюбик детского крема. Мы договорились встретиться в половине первого ночи в душе, надеясь, что никому не впаяли наряд и никто не натирал там полы. Дневальный спал на тумбе, благодаря чему я без свидетелей смог выйти из казармы. Если бы его сейчас увидел офицер, то без разговоров отправил бы бедолагу на «губу». Я тихим шагом прошёл по полутёмным коридорам по направлению к душевым. Семён уже ждал меня внутри. Я подмигнул ему и кивнул в сторону кабинок. Мы прошли к самой дальней. — Ну что, готов? — я достал из кармана крем и презерватив. — Давай по-быстрому, пока нас не хватились. Семён кивнул и повернулся спиной ко мне. Я спустил с него штаны вместе с трусами и огладил бледные ягодицы. Благодаря частому просмотру порно я технически представлял, что такое анальный секс, но в плане практики был полный ноль. Я надавил Семёну на спину, заставив прогнуться и расставить ноги, и выдавил на пальцы немного детского крема. Розовое колечко было плотно сжато. Я покружил вокруг пальцем, размазывая крем и надавил, вставив на одну фалангу. Было туго. Я протолкнул палец дальше, вставляя его полностью. — Ты специально зажимаешься? Чтобы помочь расслабиться я обхватил его член свободной рукой, огладил мошонку, приласкал большим пальцем головку. Водил рукой в такт движениям пальца. Потом добавил второй. Всё ещё было тесно, и я с сомнением думал, как там поместится мой член. Но времени на долгую прелюдию не было, страх быть замеченными подгонял, и я, раскатав резинку по члену, вставил его туда, где недавно были пальцы. Было узко. Чертовски узко. Даже у Кати было не так, хотя она точно была девственницей. В голове щелкнуло единственное верное объяснение — Семён мне солгал. Не было у него никаких отношений раньше. Но разбираться в этом вопросе прямо сейчас не хотелось. Несмотря на то, что мой член был зажат, как в тисках, он пульсировал, требуя разрядки. Я осторожно двинул бедрами, потом ещё и ещё. Было охренеть как хорошо. Надолго меня не хватило и спустя пару минут я кончил, сжимая зубы, чтобы не издать ни звука. В голове стоял шум и хотелось просто отдышаться, прийти в себя. Я протянул руку вперед, чтобы дотронуться до члена Семёна и с удивлением заметил, что у него не стоит. Следов спермы тоже нигде не было. В груди неприятно сдавило от осознания, что удовольствие сейчас я получал один. Семён просто терпел. Ему скорее всего даже было больно. — Ты мне соврал, да? Про парня. — Да, — коротко выдохнул он. — Зачем? Семён поднял на меня глаза и не ответил. — А сейчас почему не сказал, что это твой первый раз? Тебе же было больно. — Потому что люблю тебя. Стало по-настоящему гадко. От себя. И стыдно. Я знал, что нравлюсь ему. Семён сам мне это сказал. Но одно дело симпатия, и совсем другое серьёзные чувства. Нужно было что-то сказать. Что-то правильное. Но то правильное, что Семён хотел услышать в ответ на своё признание, я озвучить не мог. И вместо нужных слов бросил: — Ты не кончил. И не успев дать самому себе отчёт в действиях, я опустился на колени, беря член Семёна в рот. Только промелькнула короткая мысль, как некоторое время назад я категорично заявил, что минет делать не буду. Потом были долгие месяцы службы, караулы и строевая подготовка, занятия по военно-политической работе, редкие увалы и, конечно, встречи в душевой. Наши отношения с Семёном изменились, мы стали ближе что ли. Больше общались, а не только уединялись где-нибудь, чтобы снять напряжение. А ещё мы поцеловались. Быстро и неуклюже, в подсобке у кабинета по военной подготовке. Но я сильно пожалел, что когда-то раньше остановил Семёна в его романтичном порыве и лишил себя возможности чувствовать его горячие губы. Во время совместных увольнительных, когда наши графики совпадали, мы много гуляли. Семён рассказал, что после того, как отдаст долг родине, планирует поступить в институт на программиста. Он неплохо окончил школу, но решил дать себе год подумать, чем хочет заниматься, и пошёл служить. Я в свою очередь поделился грустной историей о том, как тоже хотел получить образование, экзамены собирался сдавать, но попал в армию благодаря отцу. Оказалось, что у Семёна совершенно противоположная ситуация — его мама знала об ориентации сына и относилась к этому с пониманием. Я тогда подумал, что если бы моя мать была с нами, приняла бы она меня таким, какой я есть? За несколько недель до дембеля наш взвод отправили на тренировки для механиков-водителей боевых машин, следить как техника проходит через препятствия и докладывать об этом по рации. Утром было солнечно, а вначале пятого пошёл сильный дождь, мы укрылись под самодельными навесами. Было холодно, хотя на календаре уже конец мая. Мы стояли под тентом, как мокрые цыплята, и жались друг к другу. Представляю, как забавно это выглядело со стороны. Когда дождь стих, мы прошли несколько километров до точки, чтобы отследить движение БТР и передать последний отчет. Опустился туман. Посреди просторы нашей бескрайней. Запах мокрой земли и полевых цветов. И закат. Я не романтик, но, клянусь, такого красивого заката давно не видел. Синие тяжелые тучи в обрамлении бордового неба, которое на горизонте теряло свой угрожающий цвет становясь розовым. Пацаны, которые почти год занимались только мужскими занятиями, — оружием и военной техникой, сбивали берцы о плац и выполняли приказ за приказом остановились, чтобы насладиться мгновением. Задача командира была выполнена и, прежде чем возвращаться в часть, мы решили развести костер. Трава была мокрой после дождя, но мы расстелили тент, чтобы не намочить форму. Разогрели ужин из сухпайков и сидели вспоминали гражданскую жизнь, делились планами и любовались закатом. Когда солнце почти скрылось за горизонтом, костер догорал, а разговоры утихли. Каждый думал о своём. Я представил, что скоро вернусь домой. Дома отец и привычный быт. Не будет больше казармы, устава и «честь имею». Нужно сдавать экзамены и поступать, учиться и работать. А позади год армии, марш-бросков, нарядов, стрельбищ. И Семён. Позади. Повернувшись в его сторону, я столкнулся с внимательным взглядом, обращённым на меня. Сколько Семён смотрел, о чём думал? Чувствовал ли он тоску, как я? Я подмигнул, хотел получить реакцию в ответ, улыбку или кивок, но Семён продолжал смотреть своими серьезными грустными глазами. Стало неловко, и я позорно отвернулся с горьким ощущением в душе. Важный разговор состоялся почти перед самым дембелем. Молчать дальше было невозможно, мы оба понимали, что нас связывает большее, чем тайные встречи. Вмешались чувства. Семён стал мне дорог, и мысль о скором расставании ложилась на душу тяжелым камнем. Я хотел отозвать его поговорить, но Семён меня опередил. — Ты ведь хотел в техникум пойти, а не думал об институте? — Семён догнал меня, останавливая в коридоре по пути в казарму. — Я не поступлю. — Поступишь. Я помогу тебе с базовыми предметами, чтобы на экзаменах набрать хороший бал. — Приедешь к нам в поселок заниматься репетиторством? — я криво усмехнулся. — Нет, предлагаю жить в городе. Будем вместе снимать квартиру, у нас в Волгограде есть несколько хороших институтов. — Я платное не потяну. — Придумаем что-нибудь. Найдём деньги на первое время, а потом можно и на бюджет перевестись, если учиться хорошо. Семён дотронулся до моей ладони. — Будем жить вместе. Скажем, что мы два студента и вдвоём удобней платить аренду. — Ага, а потом хозяйка квартиры увидит смазку и презервативы на тумбочке. Я провёл ладонью по его волосам, которые уже пару месяцев не видели машинки и начинали отрастать. Интересно, как они будут выглядеть через несколько месяцев? — Я подумаю, — пообещал я. — Но сначала мне нужно съездить домой и поговорить с отцом. А там будет видно. Я боялся давать ответ сейчас. Не хотел обнадеживать. И его, и себя. Утро выдалось пасмурным. Отец куда-то ушёл, оставив меня одного. После выпитого на кухне кофе, я в задумчивости прошёлся по пустому дому, вышел во двор и сел на скамейку возле вишни. Нужно принять какое-нибудь решение. Остаться здесь или уехать к Семёну, который ждёт. Если я поступлю в единственный в поселке техникум и выучусь на электрика, то наверняка застряну здесь надолго. Может даже навсегда. Проживу скучную жизнь, как отец, чтобы под конец озлобиться от упущенных возможностей и собственной нереализованности. Буду жить прошлым, как он, и вспоминать армию, которая у него и его здешних друзей, похоже, была единственным ярким событием в жизни. Значит нужно уезжать. Но тогда я обижу отца, который рассчитывает на меня. Любое решение кого-то ранит. — Чего сидишь, мечтаешь? — я вздрагиваю от голоса, отец держит в руках два пухлых пакета. — В «Весне» завоз. Иди помоги лучше. Когда продукты были расставлены по полкам отец обратился ко мне: — Значит так, учеба в техникуме начнётся с сентября, а пока подработаешь в мастерской у Сергеича. Я уже договорился. Откладывать разговор дальше нельзя. — Я не собираюсь поступать в техникум. — Это ещё что за новости? — Я хочу поехать в город и учиться в институте. — Кто тебя туда возьмёт, дурак? — Я сдам экзамены и поступлю. Отец громко смеётся, а после добавляет строго: — Поступит он. А я тут один с домом и скотиной валандаться должен? Или сейчас, или никогда. — Я не хочу жить такой жизнью. Хочу получить хорошую специальность, найти нормальную работу и жить в большом городе, где много возможностей. Я вижу, как с каждым словом отец всё больше закипает. — Меня в твоём возрасте отец не спрашивал, что я там хочу. И ты, щенок, ещё не дорос принимать важные решения. Он хватает пачку сигарет и закуривает, выпуская сизый дым. Раньше он не позволял себе курить в доме. — Видел я в новостях, что там в городе с большими возможностями молодёжь делает. Ты пошёл в армию, чтобы стать там настоящим мужиком. Снова услышав про настоящего мужика, я взрываюсь. — Знаешь, чем я занимался год в армии? Что делал в ду́ше настоящий мужик с другим настоящим мужиком? Сказать? Я с удовольствием отмечаю, как изменилось выражение его лица. — Врёшь. Позлить меня хочешь? — видно, как он сдерживает себя. — Нет. Говорю правду — я гей. Повисло молчание. Лицо отца приобрело пурпурный оттенок, черты заострились. Глаза опасно прищурились. Я в напряжении ожидая удара и с удивлением отмечая, что сейчас не стал бы уходить, как раньше, а дал достойный ответ. Но удара не последовало. — Убирайся, — цедит он сквозь сжатые зубы. — Такой сын мне не нужен. Людям стыдно в глаза будет смотреть, когда узнают, кого я вырастил. Он тушит в пепельнице тлеющую сигарету и направляется на выход из кухни, бросает через плечо напоследок: — Надеялся, ты вернёшься настоящим… Я не даю закончить. — Настоящим мужиком? А ты не думал, что мужика настоящим делает не армия, и тем более не ориентация, а его поступки? Последнее слово заставляет его остановиться. — Тогда поступай как хочешь и посмотрим, что из тебя получится, — кидает он последнее и уходит. На часах почти десять. Если расписание не изменилось, то скоро должен идти автобус. Я быстрым шагом направляюсь в свою комнату, хватаю сумку, которую так и не разобрал вчера, телефон, и окинув комнату быстрым взглядом выхожу. Я не прощаюсь, я ещё вернусь сюда, когда придёт время. Но сейчас я должен быть в другом месте. Возле «Весны» под тем же большим пляжным зонтом сидит Людочка с чебуреками. — Автобус ещё не проезжал? — Нет пока. А ты чой-то уже уезжать собрался что ли? — Да, поеду учиться, — я ставлю сумку на землю и ещё раз сверяю время в телефоне. — Ну давай, удачи тебе. На повороте сверкает автобус. — Ванька, ты чебуреки то возьми, на дорогу. Людочка протягивает мне свёрток. — Спасибо, но у меня наличные только на проезд остались. — Вот ещё, обижаешь. Это тебе гостинчик, а то в армейке поди гвозди переваривал. Вон автобус твой едет. Я ещё раз благодарю её перед тем как сесть в знакомый Пазик, в котором ехал сюда вчера. Сажусь на то же самое продавленное сиденье у окна, на соседнее ставлю сумку. Ещё не полдень, а воздух в автобусе уже густой и тяжёлый. Но это не раздражает меня, как вчера. Наоборот дышится легко и свободно. И причины этому очевидны. Нужно сделать ещё кое-что. Я беру телефон и набираю номер Семёна. Он отвечает быстро. — Ваня? — Я поговорил с отцом. Рассказал всё, как есть. — И как он отреагировал? — голос звучит напряжённо. — Выгнал меня из дома. Я еду к тебе. — Серьёзно? — Предложение снять квартиру и жить вместе ещё в силе? Два студента и всё такое… — Я боялся, что ты передумаешь, — выдыхает. — Во сколько ты приедешь на автовокзал? Я тебя встречу. — Ближе к двенадцати. И ещё кое-что. Я должен был сказать это раньше с глазу на глаз, но не решался. Я тоже люблю тебя. В трубке образовывается тишина, а потом звучит тихий голос. — Я знаю. Твои глаза сказали мне это раньше. Но я хочу услышать это ещё раз, не по телефону, а когда ты будешь рядом. — Обещаю, что скажу тебе это ещё не один раз. Бабки в автобусе умиленно улыбаются, решив, что я только что признался в любви своей девушке. А я думаю о том, как в погоне за желанием стать настоящим мужиком можно потерять в себе настоящего человека.