Хаотическое добро

      Ко вторым выходным, проведённым в сознании, Эдди понимает две вещи.       Во-первых, в госпитале министерства энергетики в это время ничего не происходит с ещё большей интенсивностью, чем обычно.       Во-вторых, кажется, теперь он ненавидит воскресенья.       В выходные у него нет физиотерапии и перевязок, а это значит, он привязан к четырем стенам. Можно, конечно, взад-вперед покататься по коридору или прогуляться до соседней пустой палаты — Эдди уже достаточно уверен в собственных ногах — но без зрителей и собеседников подобные путешествия ничем не отличаются от сидения на кровати, даже в окно, которое он теперь открывает по нескольку раз в день, смотреть интереснее. Прошедший в субботу дождь будто бы промывает листву, она становится ярче, а под окнами вместе с люпинами появляются голубые капли незабудок. Эдди рассеянно думает, какие цветы станут следующими, мысли перескакивают с одного на другое, и заканчивается всё всегда одинаково — тем, что — кто — было так близко от него всего неделю назад.       В выходные никто не зовет его ни деткой, ни Эдвардом: миссис Уилсон, с графиком старшей медсестры, после недели без перерыва на работу не приходит, доктор Редвуд, если судить по оговоркам медсестёр, на пару дней уехала в Чикаго. Что делают хирурги, Эдди не знает, но вряд ли, как он, торчат в четырех стенах в богом забытой глуши. Ну а доктор Оуэнс по-прежнему слишком занят, чтобы отдать одно-единственное поручение…       Эдди надеется, что в понедельник изменится хоть что-то, но тщетно. Он не считает радикальными переменами то, что еда теперь не в серебристых пакетах, а на подносе, что наконец-то появляется второй реабилитолог — тот самый «ассистент», рыхлая девица неопределенного возраста, что-то типа от двадцати до сорока, восторженно заглядывающая в рот доктору Брайану, который едва замечает её, когда не отдаёт прямых поручений. Хирурги по-прежнему довольны тем, как заживают его шрамы, — но что ему до того, если никто даже не намекает, когда его выпишут? Даже Софию вне панических атак он, судя по всему, не интересует, хоть она и сидит через две стены от его палаты: проезжая мимо её двери на процедуры, он периодически слышит реплики на незнакомом языке — вероятно, всё том же немецком, — и успевает вдохнуть немного табачного дыма — несмотря на запреты и ворчание тёти Полли, доктор Редвуд всё ещё иногда курит в кабинете.       К Уиллоу его больше не зовут: у девочки снова лихорадка, во вторник, во время очередной перевязки у Каролины (Каролина и Руби Питерс — теперь официально его любимое сочетание врачей: в отличие от Ким, Каролина не смотрит на Питерс свысока и практически никогда не перебивает её, и Питерс будто цветёт в лучах чужого внимания), он краем уха слышит, что на пятницу у Уиллоу запланирована очередная операция, отчего по спине — даром, что он на ней лежит, — бегут противные липкие мурашки. Эдди боится даже вообразить, каково девочке: медленно, по полдюйма, терять ногу, не имея возможности ничего сделать с этим и абсолютно не представляя, за что такое именно ей.       По слухам, трещины рассекли Хоукинс крестообразно — а значит, жертв типа Уиллоу и её родителей наверняка было больше. Эдди искренне радуется, что среди них вроде бы не должно было быть его друзей: Оуэнс сказал, что из… причастных пострадала только рыжая, а дома приятелей по «Ржавому гробу» все в стороне от разлома, — и малодушно — что червоточина, прошедшая через его трейлер, не задела его. Сейчас он вообще склонен думать, что дёшево отделался.       Возможно, слишком дёшево…       В четверг — это абсолютно точно должен быть четверг, хотя Эдди больше не может рассчитывать дни недели и даты по сменам медперсонала: с Санни всё ещё не удаётся связаться, и его смены берут на себя то Питерс, то Картер, причём в произвольном порядке, — он доходит до последней главы «Улисса» и приглушённо стонет, видя несколько десятков страниц без заглавных букв и знаков препинания. Кажется, он добрался до модернизма…       Мама всегда отзывалась о модернизме чуть свысока, вероятно, повторяя слова своих преподавателей, делая исключение только для Фолкнера: её сердце, как и положено для девочки из хорошей, но не очень богатой семьи Среднего Запада, принадлежало английской классической литературе. Одинаковые тома Диккенса, упоительно скучного для восьмилетнего Эдди, несколько книг Теккерея, «Миддлмарч» Джордж Эллиот и канадское издание сестёр Бронте с гаражной распродажи: захватанные детскими руками первые главы «Джейн Эйр» — Эдди как-то читал её Гонсалесам, доказывая, как им повезло жить на 150 лет позже, когда никто уже не умирает от туберкулёза, — и почти не тронутые части с уже повзрослевшей главной героиней, «Грозовой перевал», мамина любимая книга, которую она, однако, ни разу на его памяти не перечитывала, и выглядящий абсолютно новым том с сочинениями Энн, младшей сестры.       Интересно, где София взяла «Улисса» и получится ли попросить её достать что-то из книг его детства: например, обделённую вниманием Энн Бронте или «Грозовой перевал» — интересно же, что мама так в ней любила…       Эдди решительно встаёт с кровати и пережидает мгновение дурноты, затапливающей его каждый раз при резком движении. Санни назвал это какой-то там анемией — но тот же Санни как-то мутил с обезболивающими, его не могут найти вторую неделю, и Эдди не знает, можно ли доверять его наблюдениям, тем более что больше никто из медиков не говорил ничего подобного.       Восстановив дыхание, он медленно бредёт к двери, надеясь, что София у себя и у неё достаточно накурено. Вообще курить последние дни хочется постоянно, но заикаться о сигаретах в госпитале, где его буквально вытащили с того света, представляется как минимум неразумным. Вот когда ему разрешат нормальные прогулки — не со скоростью в три мили в час под аккомпанемент собственного тяжёлого дыхания и дребезжащих замечаний доктора Брайана — тогда, возможно, он потолкует с Чарли: медбрат выглядит наиболее… понимающим.       К сожалению, сбывается только половина его запроса к Вселенной. Доктор Редвуд у себя — только переступив порог своей палаты, Эдди слышит, как она ожесточённо колотит по клавишам, что-то печатая. Интересно, получается у неё набрать материала на очередную докторскую — четвёртую, пятую? Сделав с десяток шагов, он прислоняется к стене напротив приоткрытой двери и уверенно стучит — раньше он никогда не думал, что будет радоваться силе собственного стука.       — Sie dürfen eintreten… Простите — и входите уже, — раздражённо отзывается женский голос, перебивая сам себя, и Эдди, криво улыбаясь, открывает дверь шире.       — Ждали кого-то другого? — он опирается на косяк, не торопясь следовать приглашению и стараясь не показать вида, что несколько шагов до стола кажутся ему непреодолимым расстоянием — особенно потому, что он не видит ни одного свободного стула. София поднимает взгляд от монитора и иронично и немного грустно улыбается.       — Кого я могла бы ждать, не найдёт меня здесь, Эдвард. Проходите, я как раз хотела сделать перерыв, — она встает со своего места и извлекает откуда-то из-под стола табурет, идентичный тому, что в его палате. — Решили принять предложение об игре?       Эдди требуется с десяток секунд, чтобы сообразить, о какой именно игре идёт речь. По всему выходит, что о шахматах, и он неуверенно кивает, опускаясь на табурет и чувствуя, как подрагивают мышцы.       — Здесь мне вас порадовать нечем: мы с… хирургами играли пару недель назад, но с тех пор я шахматы не видела. Если готовы ждать, я могу купить на выходных новые. Если не готовы, можем, в принципе, расчертить поле и сделать фигуры из подручных материалов — мы так развлекались в школе.       Эдди флегматично пожимает плечами, мельком думая, почему всегда такая невозмутимая София Редвуд запнулась, упоминая «хирургов».       — Я готов потерпеть до понедельника. Я скорее по другому поводу: София, вы были так любезны, что порадовали меня «Улиссом», но от этого шедевра осталась последняя глава, и я хотел бы попросить вас…       — О, Эдвард, вы, как и большинство, застряли в голове Молли Блум? Я думаю, даже если вы не дочитаете, то всё равно сможете говорить, что одолели Джойса. Я вот говорю, — доктор Редвуд хрипло смеётся, держа ручку на манер сигареты и очерчивая ей контур губ — как обычно, ярко-алых. Эдди против воли сглатывает, ощущая во рту внезапную сухость. — Так что же, вы пришли обсудить новаторство «Улисса»?       Эдди по-совиному моргает, пытаясь прогнать наваждение, и старается поудобнее устроиться на табурете. С Софией он чувствует себя неуютно, будто бы она, даже доказав его безопасность и «обычность», всё ещё продолжает его препарировать.       — Нет, — ответить удаётся максимально небрежно, и Эдди даже слегка собой гордится. — Пришёл узнать, не сможете ли вы достать мне ещё что-то настолько же… прославленное… Раз уж на выходных вы всё равно покинете госпиталь, чтобы съездить за шахматами?       София с иронией вздёргивает бровь, прикусывая ручку, и Эдди пытается сделать максимально невинный вид. Будь доктор Редвуд лет на десять моложе, он бы бился об заклад, что она с ним флиртует.       — Мне нравятся мужчины, которые точно знают, чего хотят, — ответная реплика только укрепляет его подозрения, но он по-прежнему держит в голове мысль, что от безделья и скуки его фантазия может быть ещё необузданней, чем обычно. — Кажется, у меня есть пара идей, которые смогут вас заинтересовать. А сейчас, Эдвард, я прошу прощения, но мне надо работать. Спасибо за визит!       Эдди, не дожидаясь ещё более недвусмысленных намёков, откланивается. До палаты он доходит без приключений — конечно, между ними едва ли пара десятков шагов — падает на кровать и и бездумно пялится в потолок. Ему хочется смеяться от того, как иронично порой складывается его жизнь.       Если София и вправду не шутит и ей надо от него что-то поинтереснее партии в шахматы, если она и вправду достанет приличную книжку — оделять особым вниманием людей с плохим литературным вкусом Эдди не собирается — и если его Биг бой оставит попытки навестить его, он, пожалуй, не без удовольствия впутается в небольшую интрижку. Конечно, это довольно быстро разнесётся по больнице, — но персоналу не разрешают жить в Хоукинсе, а после его и Уиллоу выписки в госпитале останется только несколько человек, так что бояться нечего. Ещё немного страшно потерять благосклонность тётушки Полли — она так не любит доктора Редвуд, что вряд ли одобрит, если он ответит на поползновения в свою сторону…       Эдди устало нажимает пальцами на веки, следя, как перед глазами расползаются малиновые пятна. От ничегонеделанья он совершенно сходит с ума — какая интрижка, если ему по-прежнему, в соответствии с предупреждением доктора Ким, «не хватает крови»?       Утром в пятницу госпиталь будто замирает. Нет, шагов за стенами, кажется, куда больше, чем обычно, но в остальном в коридорах повисает тяжёлая, напряжённая тишина. Мередит Пёркинс приносит завтрак, молча ещё более напряжённо, чем обычно, и Эдди внезапно вспоминает, что её дочери — кажется, Энни — тоже семь, как и Уиллоу…       После завтрака Эдди предпринимает ещё одну попытку дочитать «Улисса» — и снова безуспешную: ни заглавных букв, ни знаков препинания в последней главе за прошедшие часы не прибавляется. Он делает второй самолётик — в пару к тому, который неделю назад попал в миссис Уилсон, — раскопав в памяти ещё одну схему, и бездумно запускает их, сверяя аэродинамические свойства моделей. Каждые два запуска приходится вставать с кровати, идти к противоположной стене, наклоняться и поднимать самолётики, и это прекрасно убивает время — с его-то скоростью и необходимостью восстанавливать дыхание. Правда, левый бок начинает слегка припекать, но это потому, что наконец-то задействуются мышцы, про которые он за последние недели — или, может быть, месяцы и годы, с тех пор как перестал хоть как-то интересоваться физкультурой, — вообще не вспоминал.       Когда самолет-«ветеран» в гармошку сминает носовую часть, а под повязкой уже не просто печёт, а полыхает, сестра Пёркинс забирает его к реабилитологам.       — Как самочувствие? — едва слышно интересуется ассистентка. Эдди не помнит, называла ли она своё имя, доктор Брайан в этом не помощник: он зовёт всех женщин «милочка», просто с разными интонациями.       — Умираю от скуки, — честно отвечает Эдди, улыбаясь так, что, он знает, на щеках появляются ямочки, и девица заливается краской. — Развеселите меня?       — Дорожка, мистер Мансон! — скрипит доктор Брайан, глядя в какие-то свои бумаги, но сразу же подмечает, что сестра Пёркинс делает несколько шагов в сторону выхода. — А вы куда, милочка? Будьте добры ждать до конца сеанса — ваши прямые обязанности за вас никто выполнять не будет.       — Да, сэр, — по-военному отвечает Пёркинс, и Эдди, бредя к беговой дорожке, вяло прикидывает, была ли она тоже когда-то связана с армией теснее, чем сейчас.       Эдди терпеливо ждёт, когда ассистентка реабилитолога выставит необходимые параметры — самостоятельно разбираться в этом он не видит ни малейшего смысла, ведь в его жизни вряд ли будут ещё какие-то беговые дорожки. Однако девушка всё ещё стоит у стола доктора Брайана и вполголоса что-то ему втолковывает.       — Но, профессор, не кажется ли вам, что?.. — долетает до Эдди, и он поневоле начинает слушать немного более внимательно.       — Не кажется, — осекает её «профессор» — неужели доктор Брайан, смотрящий на всех с чуть большей симпатией, чем смотрел бы на блох, ещё и преподаёт? — Ваше дело, милочка, вбивать циферки и заполнять бланки. И накопить достаточно циферок, чтобы их хватило на собственную научную работу, а не на паразитирование на моём авторитете и опыте.       Ассистентка замолкает на полуслове и наконец-то подходит к Эдди. По её щекам расплываются уродливые красные пятна, а на рыжеватых ресницах, готов он поклясться, скапливаются слёзы.       — Сегодня нагрузка будет повыше, — силится улыбнуться девушка, но успеха не достигает. Эдди пожимает плечами и глубоко вдыхает. Он готов ко всему, что развлечёт его хоть немного.       Лента дорожки дёргается, стремясь уползти из-под ног, Эдди привычно делает шаг и понимает, что «повыше» — это мягко сказано. Конечно, он уже довольно уверенно выхаживал положенные десять минут на скорости 3 мили в час, но сейчас ему кажется, что дорожка «бежит» раза в два быстрее. Он в панике переводит взгляд с ассистентки врача — как жаль, что он так и не знает её имени, — на Мередит Пёркинс, пытается даже привлечь внимание самого доктора Брайана, но, естественно, безуспешно. Впрочем, после нескольких рваных вдохов вроде бы становится легче: постепенно он ловит какой-то ритм и догадывается, что можно ухватиться за специальные ручки.       К сожалению, уловку быстро считывают.       — Руки! — скрипит доктор Брайан. — Милочка, прибавьте полмили, раз ему этого недостаточно.       «Да вы там что, угробить меня хотите?» — боль фейерверком взрывается где-то под рёбрами, но Эдди, сам не зная почему, послушно снимает руки с поручней и ускоряется ещё вслед за лентой под ногами. В голове всплывают строчки из «Алисы в Стране Чудес»… или в Зазеркалье, он не может точно сказать. Что-то про то, что надо бежать на пределе только для того, чтобы оставаться на месте.       Вся его жизнь — доказательство чего-то обратного. Если очень хочется, то можно убежать, — но ты никогда не прибежишь в то место, где тебе по-настоящему хотелось бы быть.       Мысли, как всегда, слегка отвлекают, но боль справляется с ними неожиданно быстро. Странно — так сильно раны в госпитале у него еще не болели. Наверное, что-то всё-таки идёт не так.       Ну наконец-то. А то он уже начал бояться, что всё складывается слишком хорошо.       Он переводит взгляд с передней панели беговой дорожки вниз, на собственные ноги в тряпичных тапках — таких же бледно-серых, как и выданные ему на прошлой неделе костюмы. Перед глазами всё плывёт — конечно, каждое хождение по этой блядской дорожке выдавливает из него слёзы, это, похоже, такая же физиологическая реакция, как утренний стояк… вот если бы он у него ещё был в последние недели. Как там сказала доктор Ким — «на него вам пока не хватает крови»?       Естественно, не хватает. Вот же она вся.       Эдди будто со стороны наблюдает, как на серой ткани пижамной кофты распускаются диковинные алые цветы, но упорно продолжает идти — ему почему-то начинает казаться, что именно сейчас он наконец-то дойдет.       — Доктор Брайан, у пациента открылось кровотечение, — голос безымянной ассистентки доносится до него будто сквозь вату. Кто-то взвизгивает практически ультразвуком.       — Слева, дорогуша, нет жизненно важных органов, — скрипит реабилитолог, сразу же перебиваемый женским голосом, режущим уши:       — У него транспозиция, старый маразматик! — а потом в него врезается не очень чистый ковролин, покрывающий пол. Последней мыслью Эдди перед тем, как он отключается окончательно, становится воспоминание о том, как он пытался транспонировать какую-то из песен Blondie, но он совершенно не помнит, что натолкнуло его на эту мысль. ***       В комнате кто-то негромко плачет, и этот звук выдёргивает Эдди из полутёмного забытья.       — Мама?       Почти сразу Эдди понимает, что ошибся. Подобных звуков он не слышал лет десять, даже больше, — но когда-то пару раз просыпался не вовремя и заставал маму в слезах. Это точно было уже после урагана, еще в их старом доме, не в трейлере, но отец уже задерживался где-то ночами, то ли хоть где-то стараясь подзаработать, то ли уже топя подкатывающую безысходность в бутылке дешевого виски.       Днём у мамы хватало сил держать лицо перед сыном и соседями, она исхитрялась оплачивать счета и не сильно менять их образ жизни — да, всего лишь «синих воротничков» из небогатого городка, который лет через десять стал бы частью Луисвилля, но, если угодно, их верхней части, из тех, что откладывают деньги на колледж очевидно одарённому сыну, живут в собственном доме в сносном районе и не экономят на еде, — однако ночью, уложив Эдди в его крохотной спальне с фосфорными звёздочками на потолке, она сдавалась. Сам он сначала ничего не понимал — неудивительно, ему было всего восемь. Супер-вспышка 1974-го их городок почти не зацепила, и ни он сам, ни мама, ни соседи не могли понять, что чувствовал отец, оказавшийся 3 апреля в Бранденбурге. В газетах писали о нескольких десятках погибших, а Джейк Мансон вслух сокрушался только, что, спеша в специальный погреб переждать торнадо, не перегнал свой грузовик подальше от деревьев — и фактически лишился его, а вместе с тем и работы. Подёнщику без собственного грузового транспорта платили куда меньше…       — Estas bien, Lalito? Gracias al Cielo! — плач затихает, раздаются тихие шаги и какое-то шуршание. Кажется, он обречён приходить в себя под испанскую речь. Впрочем, Пилар ему вполне симпатична — хотя, конечно, он предпочёл бы, чтобы с ним сидела тётушка Полли…       — Mejor en inglés, por favor, — он силится улыбнуться, но почти не чувствует губ. Да что там губы — он и тела не чувствует. Есть только пылающий кратер слева, под рёбрами, почти там, где девятнадцать с половиной лет он находил сердце. Однако испанский вспоминается легко, особенно простые фразы. В начальной школе он говорил довольно бегло, а понимал ещё лучше — сказывалась практика с друзьями и особенно — с бабулей Гонсалес, которая почти не знала английского, но очень любила пообщаться.       — Конечно, мой хороший, — Пилар подтягивает стул и садится рядом. — Я очень рада, что ты пришёл в себя. Надеюсь, ничего страшного, что сейчас с тобой сижу я?       А что может быть в этом страшного, хочет спросить Эдди, но только удивлённо поднимает бровь — или думает, что поднимает: тело по-прежнему его не слушается.       — Ну, я же простая уборщица, — поясняет Пилар так, будто говорит с трёхлетним ребёнком. Эдди возмущённо фыркает, в рамках своих возможностей выражая негодование. — Но, увы, Конни и Мередит сейчас заняты: Мередит даёт показания, а Конни… Конни тоже занята.       Пилар на последних словах тушуется, и становится ясно, что она чего-то недоговаривает, но Эдди решает отложить расспросы на потом, надеясь, что собеседница скажет ещё что-то сама. Однако Пилар замолкает и начинает что-то шептать по-испански — молитву? — и Эдди, фактически оставленный наедине с собой, начинает вспоминать.       Кажется, он упал на беговой дорожке. Точно, скорость была высоковата для его нынешних возможностей, но он, вместо того, чтобы сделать шаг и сойти с движущегося полотна, покорно продолжал передвигать ноги, даже когда заметил, что на серой ткани кофты проступило кровавое пятно. Эдди жмурится до звона в ушах, и перед глазами начинают всплывать разрозненные картинки: мечущаяся в растерянности ассистентка реабилитолога, старающаяся уложить его на полу поудобнее, Мередит Пёркинс, раньше всегда сдержанная и безупречно соблюдающая субординацию, а теперь — поливающая отборными ругательствами доктора Брайана, огромные тёмные глаза Каролины Тодд и её просьба посчитать до десяти… — и фоном ко всему этому — потолочные лампы, сливающиеся в одну, пока его, вероятно, везли на кушетке в операционную, и, кажется, мигающие. Последнее относительно чёткое воспоминание — доктор Мак, раздражённо откидывающий со лба рыжие волосы почему-то удивительно знакомым жестом, и одноглазая стрекоза — его старая приятельница.       — У тебя нет чувства дежавю, Каролина? — слышит он сквозь шум крови в ушах, и потолок перед глазами окончательно расплывается.       Кажется, его снова спасли.       Возможно, когда-то он даже поймёт, в чём высший смысл этого спасения.       С другой стороны, умереть во время реабилитационных упражнений в госпитале, полном высококлассных врачей и оборудованном по последнему слову техники было бы невероятно нелепо…       Впрочем, этот эпитет прекрасно подходит почти ко всему в его недолгой жизни.       Эдди с усилием открывает глаза и оглядывается, пытаясь переключиться и начать думать хоть о чем-то ещё — пока может. Краем глаза он видит стойку капельницы и трубочку, тянущуюся к его руке — на этот раз к правой. Будет неудивительно, если и катетер Фолея снова при нём…       Так, думать о трубке из члена хочется ещё меньше, чем размышлять о несуразности собственной жизни.       — Показания? — кажется, Пилар что-то такое упомянула — если, конечно, ему не померещилось. Однако пока Эдди думает, что он соображает удивительно чётко для человека, которого разрезали и снова сшили… а кстати, когда? Так, это будет его следующим вопросом…       — Да, Lalito, — с готовностью отвечает женщина, отвлекаясь от молитвы или типа того. — Конни подняла на уши весь Индианаполисский филиал Министерства, дозвонилась до доктора Оуэнса и потребовала инициировать внутреннее расследование, был ли поступок доктора Брайана врачебной ошибкой, халатностью или чем-то умышленным…       Эдди криво ухмыляется. Кажется, он начинает чувствовать левую щёку. Зачем, интересно, врачу, которого половина госпиталя не называла иначе как светилом, злоумышлять против него — трейлерной крысы, с которой он вынужден работать в первый и последний раз в жизни? Скорее там что-то более простое — типа маразма или деменции.       — Сестра Пёркинс решила, что доктор Брайан не знал про транспозицию… — вспоминает Эдди. Губы тоже слушаются чуть лучше — наверное, сходит на нет действие наркоза. Неужели это значит, что рана начнёт болеть ещё сильнее? Сейчас ему кажется, что её будто прижгли пылающим мечом — тем самым, с логотипа «Геенны».       — Отдел внутренних расследований разберётся, — мстительно бросает Пилар, которая на памяти Эдди всегда пребывала в одинаково ровном настроении. — В понедельник должна прибыть ещё одна группа.       Эдди хочет запротестовать, снова напомнить, что это будет нерациональной тратой ресурсов, но сил на это у него не хватает. Остатки наркоза — или обезболивающего — тают, как туман от утреннего солнца, и он чувствует, что на смену пылающему мечу пришло что-то посолиднее: сейчас внутренности будто опустили в кипяток. Эдди прикусывает губу и ловит озабоченный взгляд Пилар:       — Больно? — она пристально смотрит на него, потом резко встаёт и уходит в комнатку за белой дверью, но почти сразу возвращается. На лоб Эдди ложится прохладная ткань, и новое ощущение слегка отвлекает от пожара, разгорающегося под рёбрами. Чёрт бы подрал и «отягощённый анамнез», лишающий его доступа к передовым технологиям… и жопоруких реабилитологов… и дурацкие правила Оуэнса или кто там придумал оставить его без нормального обезболивания…       — Я, пожалуй, проверю, не закончила ли там сестра Пёркинс, да? — Пилар легко касается его плеча и бесшумно выходит из палаты, оставляя Эдди с осознанием того, что он так и не спросил, который час.       Через непонятное количество времени — то ли прошла целая вечность, то ли Эдди успел моргнуть лишь единожды — дверь палаты снова открывается, но это не вернувшаяся Пилар и даже не Мередит Пёркинс.       — Ещё раз здравствуй, Эдди, — Каролина тепло улыбается, но резкий свет потолочных ламп подчёркивает залегшие под её глазами круги. Если в госпитале включили верхний свет, то уже больше восьми вечера? — Я понимаю, как тебе сейчас должно быть больно, но распоряжения Сэма по поводу тебя очень однозначны, и мы с Маком, посовещавшись, решили, что они имеют под собой достаточно оснований. Совсем обойтись без сильных обезболивающих не получится, но это будет меньшая дозировка и не чаще двух раз в сутки…       Эдди обречённо кивает, стискивая зубы покрепче. Зависимость от опиоидов или «special K» — штука отстойная, Рик рассказывал весьма поучительные истории, когда Эдди только решил несколько расширить ассортимент своего «магазинчика».       -…в полночь и в полдень. — Закончив объяснения, Каролина бросает взгляд на монитор, который снова вернули в палату. Эдди вытягивает шею, но угол слишком неудобный, чтобы он мог разглядеть хоть что-то.       — Что ж, будем надеяться, что до полуночи я не успею превратиться в тыкву, — иронизирует Эдди, потому что больше ему ничего не остается. Каролина от неожиданности закашливается, но, кажется, она просто пытается сдержать смех. — Долго ещё терпеть?       — Около часа, — доктор Тодд бросает взгляд на запястье. — В этот раз мы подлатали тебя куда быстрее, чем в первый, да и срастись ткани должны быстрее, но нам всем очень повезло, что анестезиологи ещё не успели уехать.       Анестезиологи. Уиллоу!       Наверное, Эдди не стоит винить себя в том, что он забыл поинтересоваться, как дела у несчастной девочки, но ему всё равно становится мучительно стыдно. Каролина верно истолковывает его виноватую гримасу и мягко улыбается.       — Уиллоу настолько в порядке, насколько это слово вообще применимо к её… ситуации, и сейчас она уже спит. Будем надеяться, что сегодняшняя операция была последней. Корнелия… — Ровный тон Каролины слегка меняется, как и у Пилар, и Эдди напрягается.       Вот ещё один человек, о котором он ни разу за вечер не вспомнил, — тётушка Полли. Его царапает непонятная обида: сначала миссис Уилсон будто бы приручает его со всеми этими её «Эдди, детка», грубоватой заботой и неожиданной чуткостью, а сейчас, когда ему совершенно неясно, как прожить оставшиеся до обезболивания минуты, даже не заходит, чтобы навестить его. Понятно, что она больше не работает сутками, не живёт в крыле для сотрудников, как хирурги, София Редвуд или Пилар и не обязана жертвовать собственным отдыхом ради какого-то глупого пацана, но Эдди всё равно чувствует жжение под веками и тяжесть в груди. Он сглатывает, снова прикусывает губу и нарочито ровным голосом начинает:       — Кстати, я слышал, миссис Уилсон звонила в Инди доктору Оуэнсу?       — О, ты уже и это знаешь? — Каролина устало улыбается. — Ей бы поменьше нервничать, но она, кажется, готова принять под своё крыло весь этот госпиталь, даже мистера Пибоди. Она и так переволновалась и из-за Уиллоу, и из-за тебя, потом ещё наорала на реабилитологов, вызвала представителя отдела внутренних расследований — и это накануне выходных! — и, кажется, инициировала комиссию о профпригодности Брайана…       Эдди присвистнул бы, если б мог, но язык по-прежнему слушается плохо. Масштабы предпринятого миссис Уилсон действительно впечатляли. Неудивительно, что она сейчас отдыхает, и ему остаётся только надеяться увидеть её завтра… или даже в понедельник. Теперь он не обижается, еще и потому, что понимает: миссис Уилсон скандалила из-за него. Не просто жаловалась на нарушение протокола реабилитации, чего он мог бы ожидать, например, от доктора Ким или Мередит Пёркинс… хотя от последней вряд ли: Эдди помнит, как она обозвала доктора Брайана старым маразматиком, — нет, его тётушка Полли действительно сражалась за него. В груди снова становится горячо и тяжело, но на этот раз по-другому — так же, как бывает, когда он думает о дяде Уэйне.       Тётушка вроде бы говорила, что она вдова. Вот бы их свести…       Коварные матримониальные планы нарушает лёгкое прикосновение ко лбу: Каролина снимает высохшую ткань полотенца и откладывает его на тумбочку.       — Полчаса, — она снова смотрит на наручные часы. — Наверное, тебе совершенно нечем заняться? Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?       Эдди кивает со всей возможной в его позе и его состоянии интенсивностью.       — Не возражаю и если вы мне что-нибудь расскажете, — Эдди улыбается так широко, как только может, хотя ему ужасно хочется зажмуриться от собственной наглости: Каролину он слегка побаивается — хотя нет, не побаивается, конечно, но робеет в её присутствии и очень хочет понравиться ей, чего в его жизни не было, кажется, с первого года в средней школе, когда ему отчаянно хотелось, чтобы учителя обратили на него внимание, хвалили его, замечали, какой он молодец и как старается… А потом умерла мама и всё оказалось напрасным.       Каролина же спасла ему жизнь — наверное, этого достаточно, чтобы объяснить его поведение? Но доктор Тодд была только второй спасительницей, а первым — его Биг Бой. Неужели Эдди будет так же робеть и при Стиве Харрингтоне?       Впрочем, если у Эдди и была какая-то суперспособность, то эта: не показывать своего страха. Он справится. Он должен.       — Как ты относишься к стихам? — Каролина мягко улыбается, подтягивая стул поближе. — Для историй из жизни настроения, кажется, нет, но я могу почитать тебе из любимого.       — Шекспира? — предполагает Эдди, возясь на кровати и даже на мгновение забывая, что весь его левый бок будто прямо сейчас поджаривают на самом настоящем адском пламени.       — Всё-таки американское школьное образование очень однобоко, — низко смеётся Каролина. — Теннисона. По берегам реки легли Поля возделанной земли, Что с небом сходятся вдали, А через луг — тропа в пыли Уводит к замку Камелот. Проходят люди чередой, Глядят туда, где над водой Качает лилии прибой Вкруг острова Шалотт. Дремлют буки, никнут ивы, Ветерок колышет нивы, Волны вечного прилива Мимо острова лениво Катят к замку Камелот. Башен четырех громады Поднимаются над садом То — безмолвная ограда Волшебницы Шалотт.       Перед глазами Эдди, как всегда, когда он читает сам или кто-то читает ему, рисуются картины: и река, и зеленеющие пастбища, и четыре величественные башни, и остров, окружённый лилиями. Воображение, как всегда, помогает забыться, и под негромкий голос Каролины он прикрывает глаза и расслабляется. Боль не позволяет заснуть, но ровный ритм поэмы будто бы делает её далёкой и нереальной. А ровно в полночь сестра Пёркинс заходит в палату, чтобы дать Эдди положенную дозу обезболивающего, и он засыпает, надеясь увидеть во сне Камелот и волшебницу с гобеленом и чудесным зеркалом, — но ему снится маленький домик в пригороде Луисвилля и женщина, которая вместо колыбельных напевно рассказывала ему главы «Песни о Гайявате» и говорила мужу, что это лучшее применение её классического образования. …Часами долгими подряд Она волшебный ткет наряд. Проклятью сбыться, говорят, Коль труд прервет она, чтоб взгляд Склонить на замок Камелот. Ей суть проклятья не ясна, Но ткет с усердием она, К иным заботам холодна, Волшебница Шалотт. Она следит игру теней В прозрачном зеркале: пред ней В извечной смене лет и дней Проходит череда людей По дороге в Камелот. Ключи на перекатах бьют; Угрюмый деревенский люд И жены с ярмарки бредут От острова Шалотт… ***       Действие обезболивающего заканчивается ещё раньше, чем «ночной коктейль», — часов в пять утра. Эдди просыпается, думая, что, для разнообразия, в его внутренности заливают расплавленный металл. За окном темно, в коридоре тишина — до пробуждения госпиталя остаётся не меньше двух часов.       В ситуации есть только один плюс: вместо кошмаров, которые он мог бы ожидать, ему снились яркие цветные сны — почти как в детстве. Эдди пытается устроиться поудобнее — насколько это возможно с плещущимся в животе металлом. Он в очередной раз проклинает свой «отягощённый анамнез», не позволяющий ему сейчас вкушать последние достижения медицинской мысли, доступные американскому правительству. Может быть, не стоило ему рассказывать Оуэнсу о кетамине? Эдди помнит, что в первые дни после того, как он пришёл в себя, ему было относительно комфортно физически, даже перевязки не доставляли особых неудобств. Сейчас ему остаётся только с тоской вспоминать о том блаженном времени…       Эдди уверен, что из-за боли не сможет заснуть, но потихоньку проваливается в какое-то бледно-красное забытье, полное разрозненных картин — тоже красных. Обложка «Поллианны», логотип «Геенны», его малышка, расплывающееся на диване в родительском доме пятно, платье Мартины, которым она зацепилась за забор, огораживающий поле старика Фрайберга, куда они втроём бегали таскать клубнику — тоже тёмно-красную — всё это в его голове танцует безумный и совершенно точно не существующий в действительности танец…       Из марева видений Эдди выдёргивает ставший привычным грохот ведра. Он, ещё не открыв глаза, уже уверен: это Инма, Пилар убирается гораздо тише.       — Привет, — не открывая глаз, говорит Эдди, совершенно искренне радуясь — как радуется каждому человеку, проходящему через белую дверь в его обитель. — Я скучал…       Он имеет в виду исключительно то, что скучал в одиночестве, но, всё-таки открыв глаза, замечает, что Инма заливается краской по самые уши. Чёрт. Это может стать проблемой…       Или он много о себе возомнил? Сначала ему мерещится флирт со стороны Софии Редвуд, теперь он делает поспешные выводы из смущения Инмы, которая, пусть и старше него, всё ещё остаётся наивной девчонкой из Кловердейла, боящейся его, даже если он больше и не «объект Эм». Что дальше — в него обязательно должен влюбиться кто-то из хирургов? В таком случае Эдди бы выбрал Мака — слишком по-матерински смотрит Каролина, это его никогда не привлекало… в подобном смысле, а доктор Ким, с чересчур военной выправкой, просто не в его вкусе…       — Рада, что ты в порядке, — робко начинает Инма, шурша журналами на подоконнике и прерывая поток размышлений Эдди. — Пилар сказала, что вчера был… инцидент.       Эдди бы рассмеялся, если бы мог. «Инцидент» — очень подходящее слово. От создателей «землетрясения» в Хоукинсе.       С другой стороны, ему ли их винить — с его безликими «значимыми людьми»?       — Если можно так выразиться, — фыркает Эдди и пытается устроиться поудобнее. Бок простреливает болью, что удивляет: он не думал, что может болеть сильнее. Интересно, сколько времени остаётся до полудня? — Что, все уже в курсе этой мелочи?       — Разумеется! — Инма рывком поворачивается к нему, глаза вспыхивают неожиданным блеском. В этот момент она напоминает ему не только Диего, как всегда, но и Мартину. — Это немыслимый случай в госпитальной практике, потрясающая — в плохом смысле — халатность со стороны врачей, будет инициировано разбирательство…       Она явно повторяет чьи-то чужие слова, понимает Эдди. Но чьи: Каролины, Пёркинс, искренне порадовавшей его своим словарным запасом — там точно должна быть замешана армия, — или миссис Уилсон? Эдди с трудом сдерживает вздох. Тётушка Полли всё ещё так и не зашла навестить его, и обида, клубком свернувшаяся где-то чуть повыше горящих внутренностей, снова напоминает о себе. Он чувствует себя если не преданным, то покинутым и забытым. Понятно, конечно, что у старшей медсестры полно хлопот, но от этого сильно легче не становится. А ведь, судя по всему, в отсутствие Оуэнса тётя Полли выполняет роль главы госпиталя. Во всяком случае, это было бы логично: все остальные сотрудники, даже куда более титулованные, доктора-профессора, собраны из разных других мест, а миссис Уилсон что-то упоминала про 1983-й год, когда она уже работала здесь.       Кстати, о докторах. София тоже пока никак себя не проявила. Впрочем, вроде бы на выходные она собиралась в Инди — кажется, в четверг доктор Редвуд говорила об этих планах.       Что ж, шахматы, очевидно, откладываются до какого-нибудь другого понедельника. Эдди не может понять, расстроен он этим фактом или не особенно. Конечно, ярко-алые губы, контур которых очерчивала ручка с логотипом неизвестной ему организации — красный лист, похожий на виноградный, — он вспоминает не без удовольствия, но сейчас, будто пришпиленный к больничной койке, как лягушка у вивисектора, думать о приключениях подобного рода кажется очень смешным.       — …и повезло, что всё это случилось именно после… дня Уиллоу, когда операционная и всё такое были готовы, а хирурги не успели уехать на выходные, — оказывается, всё это время, пока он думал о тётушке Полли и Софии и — совсем немного — лелеял свои обиды, Инма продолжала говорить.       Реабилитолог-маразматик — хирурги в полной готовности. 1:1. Эдвард Мансон — Эдди задумывается, уместно ли будет в таком случае упоминать его нелепое второе имя, — проходит в следующий тур, как минимум по очкам.       — Ты не слушаешь? — в голосе Инмы звучат обиженные нотки. Она агрессивно гремит ведром, уходя в сторону уборной. Эдди с трудом приподнимает левую руку — от правой, как и накануне, змеится трубка капельницы, — и тянется к промежности.       Так и есть. Привет, катетер Фолея, он соврёт, если скажет, что скучал. Наверняка и еда снова будет внутривенно.       Впрочем, о еде думать не хочется — чуть ли не впервые за всё время, что он в сознании. Наоборот, к горлу подкатывает тошнота, а постель будто начинает кружиться, как если бы он перебрал с выпивкой или словил чересчур сильный приход. Помогло бы заземлиться, но койка высокая и он при всём желании не дотянется рукой до пола.       Значит, надо заземляться по-другому. Дождавшись, когда Инма, злобно громыхнув дверью, выйдет из уборной, Эдди покаянно пытается поймать её взгляд.       — Прости, я задумался… О Уиллоу. — Брехня, конечно, он почти не думал о девочке, но в глазах девушки ожидаемо появляется понимание вперемешку с какой-то тоской. — Как она вчера перенесла… всё?       Может быть, о нём беспокоится хотя бы семилетка? Впрочем, ему сразу же становится стыдно: всё-таки его проблемы несопоставимы с проблемами девочки с хоббитским именем…       — Она ещё спит, — Инма мажет тряпкой по прикроватной тумбочке, и до Эдди доносится специфический запах дезинфицирующего средства. — Её после операций всегда держат на сильных препаратах…       Эдди, уже почти успокоившийся и смирившийся, внезапно чувствует чистую, ничем не замутнённую зависть к несчастной девочке, оставшейся без ноги, но даже не может презирать себя за это в должной мере. Конечно, винить, кроме себя, некого, маленькая Уиллоу вряд ли пробовала хоть какие-то наркотики, кроме конфеток в виде сигарет, — но рациональные доводы не работают. Эдди сейчас искренне верит, что в это субботнее утро именно он — самый несчастный и покинутый во всём госпитале… а возможно, и во всей Индиане, и если кто и придёт навестить его, то их будут занимать исключительно состояние его швов или его показания — то ли Пилар, то ли Каролина накануне говорили про отдел внутренних расследований…       Дыхание становится прерывистым и рваным, и боль в боку даже будто куда-то отступает — из-за разгорающегося в груди пожара. Эдди зажмуривается, когда чувствует, что над ним кто-то склоняется.       — Не думала, что ты так из-за неё переживаешь, — это, конечно же, Инма, которая по-своему толкует его молчание. — Но она в хороших руках здесь, и миссис Уилсон обещала, что начальство выпишет для неё самого лучшего мастера по протезам. Правда, это будет только тогда, когда её рана стабилизируется…       Главное, чтобы лучший мастер по протезам не оказался таким же выдающимся, как светило реабилитологии.       — Сколько у неё уже было операций, если не секрет? — Эдди не любит сплетничать, но сейчас ему обязательно надо хоть как-то отвлекаться от навязчивых мыслей и заполнять эфир, и разговор о Уиллоу, которой Инма вроде бы действительно сочувствует, кажется довольно безопасным и совсем не личным. Говорить о себе он не имеет ни малейшего желания, расспрашивать о чём-то Инму опасается, чтобы она не приняла это за флирт — хотя будет странно, если она начнёт думать о флирте от его полутрупа, — упоминать тётушку Полли Эдди не позволяет гордость пополам с обидой, а обсуждать остальной персонал госпиталя и их запутанные отношения и вправду можно будет счесть настоящими сплетнями.       — Вчера была пятая… или даже шестая. За неполный месяц, — девушка шмыгает носом и чуть было не вытирает его рукой в перчатке.       Эдди сочувственно возит головой по подушке, как бы кивая, но думает только о том, что он вот уже целый месяц ничего не знает о своих «значимых людях». Да, Оуэнс вроде бы сказал, что они живы, что дядя вернулся на работу, а значит, достаточно здоров, что Мейфилд находится под присмотром в Мемориальной больнице, а Дастин и Стив Харрингтон даже способны выехать из города, чтобы навестить его, — но этого угнетающе мало. Как там Гарет и остальные из «Ржавого гроба»? Вернулся ли из Калифорнии Уилер? В порядке ли Синклеры, особенно Лукас? Сам Эдди до сих пор боится лишний раз подумать о том, что произошло с Крисси, хотя он практически не знал её и до разговора за столиком в перелеске они едва ли перемолвились двумя словами. А каково было пацану смотреть на девчонку, которая ему нравится, знать, как её спасти, но не мочь этого сделать — ведь таков план?       Да уж, мозгоправ пригодился бы не только самому Эдди…       — Ой, мне пора, — все уборки Инмы закачиваются одинаково. Эдди бы улыбнулся, если б мог. Наверняка возле порога останется лужица мыльной воды… а сам Эдди останется в одиночестве.       После уборки наступает время завтрака, и Эдди, кажется, никогда так не радовался ни Чарли, ни серебристому пакету для капельницы.       — Утро! — Чарли неожиданно суров и немногословен, руку не протягивает, но хлопает по плечу. — Слышал, что вчера стряслось. Ты как?       Эдди фыркает и закатывает глаза. А сам медбрат как думает, как он: меньше чем через сутки после операции и без нормального обезболивания?       — Ну, у тебя хватает сил злиться, уже хорошо, — Чарли проверяет катетер на сгибе локтя, потом бросает взгляд на низ кровати. — Готов к перевязкам и гигиене?       И Эдди снова хочется сдохнуть от стыда.       Навестив одноглазую стрекозу с молчаливой сегодня Ким и подумав необходимое время об Англии, Эдди начинает считать минуты до полудня. Их должно быть не меньше полутораста — сущий пустяк, пара микстейпов. Правда, шевелить пальцами, играя на воображаемой гитаре, слишком больно, да ещё есть риск вырвать капельницу. Эдди с тоской вспоминает минувшую неделю. Сейчас скука, тогда снедавшая его постоянно, кажется такой ничтожной — ведь у него были книги, журналы, самолётики, цветы за окном и визиты к Редвуд и Уиллоу, человеческая еда, а не грёбаные жидкие лембасы, и то, что он только-только начал ценить по достоинству: штаны и возможность нормально сходить в туалет и душ. А в перспективе была возможность дойти до столовой и те же блядские шахматы, что бы под этим ни имела в виду София…       Конечно, всё это у него ещё будет, просто нужно потерпеть ещё немного.       Впрочем, ему больше ничего не остаётся — только терпеть и ждать.       Жаль, что он не попросил у Чарли дать ему хотя бы парочку журналов с подоконника. Эдди протяжно вздыхает, с тоской вспоминая радио в кабинете физиотерапии — кантри пятидесятых уже не кажется таким уж кошмаром — когда в его палату наконец-то заходит миссис Уилсон. Он с трудом гонит желание обиженно отвернуться к капельнице и окошку в коридор, но глаза всё равно прячет.       — Детка, ты как? — голос тётушки Полли звучит взволнованно, и Эдди, не выдерживая, смотрит на неё. Кажется, за последние дни — Эдди не видел её со среды — она постарела лет на десять. Вероятно, с Уиллоу всё прошло не так гладко, как представляется Инме. А может, миссис Уилсон утомила ругань с начальством и разбирательства — не все получают от этого удовольствие. Сам Эдди попробовал бы натравить на них Питерс или Ким — первая явно имеет большой опыт в скандалах, вторая, как он успел понять, любит и умеет жаловаться — но обеих вроде бы вчера в госпитале не было, да и зачем им тратить свои силы и время из-за настолько ничтожного повода?       — Так себе, — перед тётей Полли он не видит смысла храбриться, да и чувствует, что она догадается, если он попробует слукавить. — Жду полудня, как вы можете понять.       — Да уж, приятного мало, — медсестра подтягивает к кровати табурет и тяжело опускается на него. — Прости, что не зашла раньше, были… — тётя Полли делает паузу и откашливается, — разные дела.       — Ну, у вас же вообще сегодня выходной, — начинает Эдди, стараясь говорить ровным тоном, хотя извинения миссис Уилсон ему по-настоящему приятны, так что даже металл во внутренностях жжёт чуть слабее. — Да и Уиллоу ваше внимание нужнее…       — Уиллоу ещё спит, даже завтрак пропустила, — женщина устало улыбается, и Эдди видит углубившуюся сеточку морщин вокруг её глаз. — На ней мы обезболивающее не экономим, в отличие от тебя.       Грубоватого юмора тётушки Полли ему не хватало так же сильно, как её самой. Эдди впервые за утро улыбается искренне.       — И правильно, я всегда говорю, что нечего на меня тратиться, и вы наконец-то послушались.       — Реабилитологи и вправду оказались лишней тратой, — миссис Уилсон склоняется над его подушкой и шепчет едва слышно, чувствительно стиснув его липкую от пота ладонь: — Но мы им ещё покажем, как обижать нашего мальчика…       Эдди громко шмыгает носом и часто моргает.       Миссис Уилсон сидит с ним до полудня: меняет холодный компресс на лбу, рассказывает что-то — то ли сказки народов мира, то ли истории из своей юности, Эдди не вникает в смысл, только слушает негромкий голос, — и всё это время держит его за руку, так что кажется, что боль постепенно отступает куда-то на задний план, становясь менее острой, будто расплавленный металл, залитый в его внутренности, постепенно застывает, оседая припекающей тяжестью в подреберье. Она покидает Эдди, только когда с обезболивающим и новым пакетом для капельницы («Глюкоза и физраствор, нам не нужно, чтобы ты получил обезвоживание, детка», — объясняет она напоследок) снова приходит Чарли.       — Уилсон молодец, отлично держится, — присвистывает Картер ей вслед, закрепляя пакет на стойке капельницы. — И не скажешь по ней, что вчера было…       — А что было вчера? — машинально переспрашивает Эдди, заворожённо следя за тем, как Чарли надевает перчатки и берёт шприц, заполненный мутноватой жидкостью. Ещё несколько минут, и боль отступит, а сам он сможет наконец скользнуть в сонное забытье…       — А ты не в курсе? — удивляется медбрат, прилаживая шприц к катетеру. Облегчение, кажется, наступает сразу, хотя такого попросту не может быть, но Эдди всё равно расслабляется и почти не вслушивается в слова Чарли: — Ей стало плохо сразу после разговора с Невадой, Мередит сказала, что больше всего это было похоже на микроочаговый инфаркт миокарда. Тодд почти насильно уложила её и обколола всем, чем могла, иначе она бы всю ночь просидела…       — А-а-а… — сознание Эдди уже заполняет белёсая пелена, почти такая же, как та, что стоит в его палате на рассвете, но он всё равно чувствует некоторое эгоистичное облегчение от осознания того, что тётушка Полли не пришла к нему накануне вечером по объективным причинам. — Так переживала за Уиллоу, да?       — Да причём тут Хилл? — Чарли выглядит таким удивлённым, что это не укрывается от Эдди, уже почти спящего. — У той была штатная операция, никаких рисков, кроме того, что через пару недель её с высокой долей вероятности придётся повторить. Нет, парень, дело тут совсем не в Уиллоу, а в тебе…       Чарли говорит что-то ещё, но Эдди уже не слышит, и его последние относительно внятные мысли посвящены тому, что ему мучительно стыдно перед миссис Уилсон за доставленное беспокойство, — и так же мучительно приятно, что кто-то настолько сильно переживает за него… ***             Спустя ещё два укола обезболивающих препаратов и примерно тридцать часов Эдди снова таращится в потолок в одиночестве и не может понять, был ли утренний визит Стива сном — или, может быть, спровоцированной болью галлюцинацией.       Потому что всё это просто не могло быть правдой. И даже если Эдди ещё в Изнаночном лесу окончательно убедился, что Стив Харрингтон — нормальный… какой бы смысл ни вкладывался в это слово, то этим утром его Биг бой открылся перед ним с совершенно новой стороны.       Неужели этот Стив Харрингтон — настоящий?       Стив Харрингтон, который много и неуклюже матерится — серьёзно, даже после схватки с демомышами он ругался на порядок меньше… хотя, конечно, там были дамы — и сравнивает Векну с членом. Эдди до сих пор помнит, как прошила его боль, когда он рассмеялся от неожиданного сравнения — а вовсе не от остроумия Харрингтона… хотя и от него тоже.       Стив Харрингтон, который позволяет трогать свои волосы, шепчет что-то, опасно приблизив лицо к его, и пытается рассмешить и отвлечь — его, Эдди Мансона, фрика и урода. Если бы Эдди не чувствовал себя словно пришпиленная к столу вивисектора лягушка, он бы решил, что Харрингтон флиртует. Но Стив Харрингтон просто не может флиртовать с Эдди Мансоном — это прерогатива самого Эдди.       Кажется, Стиву про это рассказать забыли — поэтому он проводит воскресное утро в богом забытом тайном госпитале в лесах Индианы, отвечает на вопросы, выполняет глупые просьбы и не реагирует на подначки (а про чёлку он его поддел хорошо — Эдди не без удовольствия вспоминает румянец на щеках и шее Биг боя).       …Стив Харрингтон, который без малейших возражений держит его за руку, липкую и холодную, только чтобы ему было чуть менее больно, и соглашается посидеть после укола, чтобы Эдди было не так страшно и одиноко. Может ли это значить… хоть что-то?       Эдди чувствует, что приближается к опасной черте, пересекать которую запретил себе ещё в лодке. Потом в Изнанке, потом… Кажется, сработал только запрет, сделанный на обратной дороге из «Зоны боевых действий».       Хриплый смех эхом отдаётся в пустой палате. Пусть только скажут ему, что он не пытался!..       Эдди зажмуривается и пытается думать о чём-то другом, когда внезапно вспоминает одну вещь, убедительно доказывающую, что утренний визит ему не примерещился.       От Харрингтона пахнет. Не в смысле пренебрежения личной гигиеной, о нет. Просто Эдди вот уже месяц окружают абсолютно стерильные и поэтому какие-то не до конца настоящие люди. Немного жизни добавляет табак доктора Редвуд и запах лесной сырости из окна, но это случается так редко, что Эдди не принимает в расчёт.       А Харрингтон не такой, он совершенно точно реальный. Эдди ощутил это ещё в эллинге Рика, когда почти задыхался от смеси страха и адреналина, но все равно смог почувствовать чужой запах, который за год практически не изменился, хотя, кажется, любимый лак Харрингтона и перестали выпускать. Ощущения тогда накрыли таким валом, что Эдди едва удержался на подгибающихся ногах. Впрочем, скорее всего, ноги подогнулись бы и без участия Харрингтона и его запаха…       Вспоминать тот день ему сейчас совершенно не хочется. Зачем, если он может вспоминать минувшее утро?       Эдди давно заметил, что, когда ему больно, он становится ещё более внимательным, чем обычно, таким образом будто стараясь отвлечься от боли. Поэтому он жадно окидывал взглядом лицо Харрингтона, отмечая синеватые круги под глазами, не попавшие под бритву отдельные волоски на скулах и над верхней губой, чуть потускневший, но по-прежнему пиздец как бросающийся в глаза странгуляционный след… Да и в целом Стив выглядел уставшим и осунувшимся.       Его Биг бой плохо спит и из-за чего-то переживает? Хотя, конечно, в полуразрушенном от «землетрясения» городе вряд ли очень сладко спится… Эдди хотел хоть как-то выразить ему свою поддержку, хоть чем-то помочь — но как мог помочь он, дважды едва не умерший, преследуемый половиной города… ну, хорошо, теперь не половиной, а четвертью? Даже просто пожать Стиву руку в знак благодарности он толком не смог. Он мог только смотреть — в кои-то веки вдоволь, досыта, чтобы потом добавить новые сокровища в свою шкатулку и перебирать детальки воспоминания…       Эдди устало закрывает глаза. Воспоминания в его сокровищнице всё чаще напоминают осколки стекла, пусть и разноцветного, красиво переливающегося на солнце, но больно режущего пальцы. Может быть, не стоит трогать их слишком часто?       Чувствуя усиливающееся жжение в боку, Эдди принимает решение.       Сегодня можно. Сегодня он себе разрешает.