Christmas Tantrum

      — Ноги подними.       Освальд с нажимом массировал пальцами виски, лениво наблюдая за мельтешащей перед ним Ольгой. По обычаю бестактная и непоколебимая домработница крутилась по всему помещению, ни капли не беспокоясь о том, что вошла в гостиную без стука. Она тащила за собой гремящее ведро, наполненное доверху мыльной водой и, остановившись у дивана, несильно пнула своего хозяина по ногам.       Пингвин покорно откинулся на мягкую спинку, нехотя подняв расслабленные конечности, чтобы Ольга могла пройтись по полу влажной тряпкой.       — Не понимаю, почему я позволяю тебе разговаривать со мной в таком тоне, — ни к кому конкретно не обращаясь, пьяно отозвался Освальд, поглядывая на свои трясущиеся на весу колени.       — Потому что только я на постоянной основе слушаю твои бесконечные сопли, — буркнула Ольга, стуча по половицам деревянной шваброй.       — Благодарю за твою чуткость, дорогая, — вяло улыбнулся Освальд, почувствовав на штанине мыльную каплю. — Кстати сказать, я думал, ты решишь улететь в Россию на Рождество. У тебя же есть родственники? Дети?       Ольга собрала в тряпку пыльный мусор из-под дивана и, кинув ее в ведро, с хрустом разогнулась, оборачиваясь к Освальду.       — Бывший муж-алкоголик и сын Иван, бездельник, — разоткровенничалась женщина, не уловив знакомых ноток в голосе своего хозяина. — Насмотрелся своих глупых фильмов и теперь хочет жить на Брайтон-Бич.       — Правда? — Освальд опустил ноги на пол и, подхватив со столика бокал с вином, прошёлся диким взглядом по лицу Ольги. — Должно быть, ты сильно скучаешь? Потому что если да, то я в любой момент могу тебя депортировать. Только скажи.       Не изменившись в лице, домработница подхватила в руку ведро и, расплёскивая мыльную мутную воду, молча удалилась из помещения, с демонстративным хлопком закрыв за собой дверь. Пингвин проводил женщину взглядом и, вновь погрузившись в тишину, закинул ногу на ногу, опрокидывая в себя очередной бокал.       Рождество. Семейный праздник. Заваленный снегом город кипел жизнью, звучал детскими радостными криками, пах выпечкой и горячим кофе. Повсюду организовывались мероприятия, давались концерты, блестели яркие рождественские украшения, пока самый важный человек Готэма праздновал долгожданный вечер в гордом одиночестве перед камином. Ольга была не в счёт.       Освальд постукивал пальцами по колену, мысленно про себя считая количество искр, выплюнутых оранжевым пламенем в дымоход. Поленья трещали, приглушённо насмехаясь над новоявленным мэром, с наигранной важностью восседавшим на диване в обнимку с запотевшей бутылкой. Во всем доме навязчиво и вкусно пахло едой, потому что в России было принято готовить до того, как водка ударит в голову, над камином висели пёстрые рождественские носки, потому что так бы хотела Гертруда, а в топорщащемся кармане пижамных брюк лежала пара смятых билетов на самолёт, потому что Освальд до последнего верил в рождественское чудо.       Эдвард же отсутствовал вторые сутки, потому что так хотела Изабелла.       Знакомство с родителями девушки являлось новостью только для Освальда, потому что педантичный и предусмотрительный Нигма во время их последнего разговора уже держал в руке собранный чемодан. Смотрел виновато и стыдливо, неумело подбирая слова, пока неловкую тишину нарушала только работающая на кухне Ольга. Женщина готовила завтрак, расталкивая своими габаритами замерших друг напротив друга людей, мешающих ей делать свою работу.       Эдвард облизывал губы, склонял голову набок, терпеливо ожидая ответа от побледневшего Освальда и хмурясь от протяжных автомобильных гудков, доносящихся с улицы. Изабелла ждала в машине, не решаясь переступить порог особняка, и, по мнению Пингвина, это была единственная светлая мысль, посетившая её набожную голову.       Когда Эдварду надоело переминаться и угадывать эмоции, хаотично расползавшиеся по лицу Освальда, он осторожно притянул его к себе и, опустив на пол лёгкий чемодан, увлёк в долгие тёплые объятия. Пообещал торчащим волосам, скрывающим стыдливые мурашки, что вернётся до Рождества, слабо улыбнулся руке, мёртвой хваткой вцепившейся в его талию, проигнорировал женскую ухмылку, слетевшую с полных губ и покинул особняк, оставив Освальда медленно умирать под свисающей над ним веткой омелы.       Пингвин сорвал украшение и бросил в шкварчащую сковороду, как только за Эдвардом захлопнулась входная дверь. Ольга сказала, что выковыривать ветки из его завтрака не будет. Освальд не возражал — аппетит покинул его мгновенно.       Потом был бесконечный день, наполненный бесконечными поездками и натянутыми улыбками. Были дети, неприятно липшие к нему для рождественского фото, подобострастные учительницы, липшие к нему уже за пределами классной комнаты, был Виктор, одним своим видом отогнавший от мэра всех без исключения, и очередной стратегически важный маршрут. Приюты, волонтёрские центры, усталые вздохи и вспышки фотоаппаратов. Занывшая к вечеру нога, урчащий, но отвергающий еду желудок, очередная холодная и одинокая ночь, а дальше утро, такое же одинокое и унылое, потому что вместо яичницы перед носом Освальда стояла неприятного вида пляшущая жижа.       «Холодец. Ешь», — бросила тогда Ольга и взмахнула поварским передником, вынудив Пингвина чихнуть от забившейся в нос застарелой муки.       Потом забился и сам Освальд. Демонстративно перерезал провод домашнего телефона, чтоб наверняка, отдал предпочтение мешковатой пижаме и запасся вином из погреба, осев на весь день в гостиной перед камином, потому что в других комнатах не трещали поленья и потому что в одной из них висели тёмно-зелёные костюмы.       Ольга была отходчивой, поэтому позже прикатила в гостиную старый патефон, водрузив на него виниловую пластинку. Дискотека у радиолы, кажется, но Освальду было до лампочки. Потирая захмелевшее лицо ладонью, он сполз на диване, забросив на него ноги и, подтянув к себе пустой бокал, откупорил новую бутылку.       — Ты ел? — равнодушно поинтересовалась Ольга, решительно забирая бутылку у Освальда. — С твоей компетенцией много пить не стоит.       — «Комплекцией», Ольга, — надломленно поправил женщину Пингвин, подтянув к груди колени. — И вообще уйди отсюда.       — Поешь.       — Прочь, — взвился Освальд и, дрогнув всем телом, перешёл на крик. — Пошла вон!       — Да сдался тебе этот глист, в самом деле, — легко бросила она напоследок, прежде чем вышла из гостиной, по пути забрав с собой бутылки и заляпанный бокал.       — Прекрасно!       Пингвин рывком сел на диване, пряча раскрасневшееся лицо в ладонях.       Прекрасно! Его дом, но не его правила. Мэр Готэма, не способный приструнить собственную прислугу, и всё потому, что банально не хотел. Женщина не лезла в душу, по крайней мере глубоко, неумело заботилась и была единственным существом, оставшимся с ним на Рождество. Как мало ему было нужно, но так многого хотелось…       Пустые рождественские носки болтались над камином, потому что Гетруда была мертва, и Освальд тоже чувствовал себя мёртвым, потерянным взглядом обводя половицы под своими ногами, пока те вдруг не скрипнули от приглушённых шагов.       — Привет, Освальд, — послышалось откуда-то слева, и ребёнок в теле ответственного мэра беззвучно взвыл.       Нигма стоял на пороге, расслабленно привалившись к дверному косяку. Обводил нечитаемым взглядом сгорбленное тело в пижаме и заискивающе улыбался, поддерживая в руках массивную картонную коробку с отверстиями по бокам. Блеснув оправой, он вздёрнул подбородок и, поймав на себе зелёный помутневший взгляд, неторопливо зашагал по направлению к дивану, останавливаясь в одном крохотном шаге.       — Как съездил? — вяло поинтересовался Освальд, позорно икнув на выдохе.       — Продуктивно.       — Сколько подробностей.       — Что с тобой? — Эдвард опустил свою коробку на пол и, присев на корточки перед разморенным Пингвином, осторожно накрыл его колено ладонью, привлекая к себе внимание. — Посмотри на меня.       — Эд, — прошептал Освальд, не отводя глаз от длинных пальцев, сминающих ткань на штанине. — Пожалуйста, убери руку.       — Извини, — послушался Нигма, поднимаясь на ноги и присаживаясь рядом с застывшим другом. — Как прошёл твой день?       — Продуктивно.       Эдвард невесомо покачал головой, прищурившись. Приблизился к лицу Освальда и, пару раз рвано вдохнув, сморщил лицо, поправляя на носу очки.       — Ты ел?       Пингвин растянул губы в кривой улыбке, горько рассмеявшись. Вытер нос тыльной стороной ладони, после чего надел на лицо одну из своих многочисленных масок. Она улыбалась губами, но не глазами, обнажала ямочки, и были крапинки на носу и щеках, проступившие от выпитого вина.       — После нашего последнего разговора я много думал и… тебе ведь одиноко, Освальд, я вижу, — начал издалека Нигма, чувствуя на своём лице жаркие пары алкоголя.       Освальд мгновенно протрезвел, вдыхая опасный, но невероятно манящий шлейф одеколона Эдварда. Запах забивался в ноздри, в горло, в душу и в сердце, застучавшее хаотично и часто, пока зажатые между колен руки слабо подрагивали. Карие зрачки пленили и приманивали, гадко посмеивались, а губы поджимались в тонкую обветренную полоску, так остро нуждающуюся во влаге.       Пингвин был пьян, одинок и всем своим зачерствевшим за годы сердцем любил того, чьей любви хватало лишь на скромную серую библиотекаршу. Он изнывал от проснувшейся смелости, вспоминал грёбаную омелу, чувствовал, как билеты колются острыми краями в ногу и, наплевав на всё, тянулся губами к тому, кто именно в эту отчаянную секунду наклонился, чтобы поднять с пола картонную коробку.       — Держи, это тебе, — расплывшись в тёплой улыбке сказал Эдвард, протянув разваливающемуся на части Пингвину подарок. — С Рождеством.       Освальд неразборчиво и растерянно каркнул в ответ и, приподняв крышку пальцами, увидел глаза. Маленькие, круглые и блестящие. До слуха долетели писклявое тявканье, яростно зазвеневший ошейник и гортанный смех Эдварда, не добравшийся до гниющего заживо сердца Освальда.       — Что это? — сипло выдохнул он, впадая в пучину отчаяния.       — Бульдог.       Освальд сокрушённо прикрыл глаза, тихо выругавшись себе под нос. Коробка на его коленях слегка покачивалась, и маленькие коготки зацарапали по тонким стенкам. Щенок тихо поскуливал в жалких и неудачных попытках выбраться наружу, а Освальд продолжал сидеть с закрытыми глазами, прикладывая все усилия к тому, чтобы не бросить коробку вместе со щенком в стену.       — Тебе не нравится? — стушевавшись, быстро проговорил Нигма, невнятно махнув рукой в воздухе. — Подумал, что тебе будет не так одиноко. В газетах пишут, что домашние питомцы благотворно влияют на душевное состояние человека.       — В каких газетах? — сдавленно прошептал Освальд, провожая взглядом тонкую дорожку собачьей слюны, стекающей на дно коробки.       — Это важно?       — Нет, — Освальд накрыл коробку крышкой и отставил её на пол, не обращая внимание на жалостливый скулёж. — Знаешь, это выглядит немного подозрительно.       — Освальд… — попытался вклиниться Эдвард, но покорно замолчал, когда перед его лицом мелькнул указательный палец.       — Молчи. Мне вполне достаточно общения с тобой и, что уж греха таить, с Ольгой тоже. Она, конечно, не самый приятный собеседник, но иногда влияет, да. Благотворно в какой-то степени.       — Освальд, послушай…       — Нет, это ты послушай, — отрезал Пингвин и, без труда распознав неуверенные нотки в голосе Эдварда, позволил бескостному языку забить пару дополнительных гвоздей в гроб собственного шаткого спокойствия. — Ты явно собираешься сказать что-то неприятное. Я вижу, не утруждайся. Продуктивная поездка вышла? Я рад, чертовски рад, мой друг! Когда съезжаешь? Сегодня, в Рождество? Прекрасное начало прекрасного года! Только скажи мне, как твой гениальный мозг пришёл к мысли, что слюнявая шавка сможет заменить мне тебя?       — Освальд…       — Или это жалость? Боги, только не отвечай.       — Освальд! — несдержанно выпалил Нигма, пригвоздив Пингвина тяжёлым взглядом. — Я никуда не ухожу. Успокойся. Но вижу, что с тобой что-то не так и хочу помочь.       — Бога ради, Эд, — Освальд выпучил глаза, широко и заискивающе улыбнувшись. — Оставь при себе свой неиссякаемый альтруизм, со мной всё в порядке.       — Ты злишься.       — Нога болит.       — И ты пьян, — с нажимом в голосе произнёс Эдвард.       — Замёрз, решил согреться, — выплюнул Освальд, поднимаясь с дивана.       Подошёл к камину, подняв с пола закоптившуюся кочергу и поправил несколько поленьев — больше для вида, чем по необходимости, по привычке сосчитав взлетевшие в дымоход искры. Губы беззвучно шептали не в такт участившемуся сердцебиению, пока сгорбленную спину ощупывал пронзительный сосредоточённый взгляд.       — Ольга звонила, — начал после небольшой паузы Нигма и, наклонившись к коробке, поднял крышку, выпуская несчастного щенка на волю. — Попросила приехать.       Освальд рвано сдул упавшую на лицо прядь, развернувшись к Эдварду. Покатав желваки на скулах, он опустил глаза себе под ноги, наблюдая, как подбежавший к нему щенок трётся слюнявой мордой о штанину. Маленький и толстый бульдог хрипло дышал, вывалив изо рта длинный язык, и Освальд, отодвинув от себя щенка кочергой, неторопливо приблизился к Нигме, злобно сощурившись.       — И?       — И я приехал, — пожав плечами, просто отозвался Эдвард.       — Где Изабелла?       — Осталась у родителей на выходные.       — А ты?       — А я не остался, Освальд, к чему эти вопросы? Поговори со мной. Что с тобой происходит? — взволновано произнёс Эдвард, забрав у Освальда кочергу и отставив её в сторону. — Ольга сказала, ты плохо себя чувствуешь.       — В какой-то степени.       — Какие симптомы?       — Учащённое сердцебиение, — неторопливо начал Освальд, подбирая каждое слово. — Бессонница, боль в груди, меланхолия, апатия. Иногда головокружение.       — Похоже на эмоциональное выгорание, — кивнул Эдвард со знанием дела. — Я должен был об этом подумать, на тебя в последнее время свалилось слишком много работы, мне не стоило уезжать.       — Работа, да, — Освальд поджал губы, пьяно ухмыльнувшись. — Пожалуй, ты прав. К слову, я планировал небольшой отпуск, есть пара мыслей. Куда-нибудь, где нет бумажек, нескончаемых благотворительных вечеров, холодца и…       — Мне поехать с тобой?       Освальд несдержанно икнул, чувствуя, как вино начинает бродить в желудке. Стоял напротив Эдварда, хмурил брови, ощущал, как крохотное пушистое тельце нарезает бесконечные круги вокруг его ног, и не мог определить, чей взгляд отражал большую преданность. Безымянный щенок тихо поскуливал, драл короткими коготками штанину и смотрел один в один, как подобравшийся на диване Эдвард. Нигма сидел прямо и ровно, сцепив руки на коленях в замок, смотрел тепло и терпеливо. Карие глаза кричали о готовности ко всему, прямо сейчас, что угодно, Освальду требовалось только попросить, и дрожащие пальцы в кармане уже сминали билеты, пропотевшие и потёртые.       — Освальд?       — Уточню на всякий случай. Ты оставил Изабеллу предкам, примчался сюда с этим безобразным чудищем сразу, как позвонила Ольга, и сейчас говоришь мне о том, что готов уехать со мной в отпуск?       — Да.       — Куда я захочу?       — Да.       — Эд?       Эдвард в молчаливом вопросе уставился перед собой, расслабив на коленях руки. Обхватил зелёную ткань пальцами, прищурился, глубоко вздохнул и вновь закрыл рот, сведя брови к переносице. Терпеливо ждал и безрезультатно пытался распознать эмоции на остроносом лице.       — Я люблю тебя, — буднично произнёс Освальд, погибая глубоко в душе.       — Ты весь красный, у тебя нет аллергии на вино? — хрипло проговорил Нигма после затянувшейся, непозволительно долгой паузы.       — Эд, я серьёзно, послушай меня…       — Горло не отекает? — не моргая, продолжал он.       — Да чёрт тебя дери, Нигма! — воскликнул Освальд, и, нависнув над замершей побледневшей фигурой, подтянул к себе за грудки. — Смотри на меня! Я только что признался тебе в любви, какое к чёрту горло?       — Я услышал, — перейдя на шепот, Эдвард накрыл руки Пингвина своими, слегка сжав пальцами. — И мы поговорим об этом, позже. Но сначала ты поешь и выспишься.       — Что?!       — Позже.       — Как низко с твоей стороны, Эд, — выплюнул Освальд, оторвав руки от смятого пиджака. — Нужно время, чтобы подумать и подобрать подходящий ответ? Что-нибудь короткое и нейтральное, я думаю. И знаешь что? Думай! Две недели в твоём распоряжении, особняк твой!       Пингвин дёрнулся всем телом и, резко засунув руку в карман, достал на свет пару помятых билетов, махнув ими в воздухе. Выпучил глаза, гортанно рассмеялся и, подняв с пола изнывающего от отсутствия ласки щенка, прижал его к часто вздымающейся груди, облизнувшись.       — Веселых праздников, друг мой! Мы с Ольгой привезём тебе магнитик.       И, развернувшись на каблуках, торопливо вышел из гостиной, уже не услышав, как оставшийся в одиночестве Эдвард тихо и обречённо выругался себе под нос.