Я больше не буду!

Юлий виновато опускает глаза, не может выдержать тяжёлого уставшего взгляда отца. Ком стоит в горле, а руки сковывает боль и две сильные руки конвоиров. Это уже не первый раз. Чувство дежавю смешивает мысли. Наконец парень поднимает глаза и тихо произносит детское, банальное и дурацкое: — Я больше не буду! Отец, не отвечая, поправив воротник, обращается к возглавляющему конвой лейтенанту: — Простите меня, герр Хьюман, можете быть свободны! — Не надо извиняться, герр Трабер, — вздрагивает лейтенант и достаёт из кожаного планшета бумагу. - Вот подпишите здесь, пожалуйста! — голос у него дрожит, он наверное чуть-чуть старше Юлия и от этого втройне обидно. Почему сын аж целого оберста должен сидеть дома, когда такие же парни во всю героически воюют на фронте? Юлий проклинает отца и этого лейтенанта. Первого за то, что опять сухо извиняется, а второго за то, что исполнителен до чёртиков. Обе эти черты свойственны кадровым военным, и это тоже бесит юношу, у него этих черт нет и в помине. Конвоиры ослабляют хватку и отпускают блудного сына к отцу. Юлий мнётся, не решаясь сойти с ничейной полосы коврика перед дверью в родной дом. Лейтенант Хьюман, убрав подписанный протокол в планшет, поджав губу, толкает юношу в сторону отца. Юлий, скрипнув зубами, чуть не спотыкается и оказывается уже на территории родителя — на паркете прихожей. Сжавшись, поднимает глаза на отца, он выше и больше, а глаза у него всё ещё уставшие и сверкающие сухим безразличием. Керосиновая лампа в руках денщика освещает его лицо. — Слава Кайзеру! — салютует лейтенант, щёлкая каблуками, отходя за дверь. Юноша затылком чует всё то, что этот офицер хотел бы сказать его отцу, но, увы, субординация заставляет его молчать и лишь злобно пялиться на худую спину отловленного беглеца. — Слава Кайзеру! — уже бодрее отвечает отец, тоже салютуя, глаза у него не меняются. Денщик Адлер обходит Юлия и щёлкает ключом в замке. Повисает неприятнейшая тишина, нарушаемая лишь зеванием денщика, стуком часов и трёх сердец. Наконец, отец расстёгивает верхнюю пуговицу и отходит к стене, жестом приглашая Юлия из прихожей в коридор. Юноша бы очень хотел в эту минуту врасти в паркет, но приходится сделать первый шаг, за ним второй. Чувство дежавю усиливается, ни во что хорошее это немое кино не выливалось и в этот раз не выльется. — Мать спит, Августа тоже, не разбуди, — тихо произносит отец, подсвечивая себе во тьме коридора спичкой. Электричества нет, поэтому приходится обходится такими мерами. Когда в коридор проникает Адлер с керосинкой, становится светлее, но лучше бы они двигались во тьме, лицо у отца страшное, скованное усталой гримасой, в глазах уже нет безразличия, а только усталый бессильный беспомощный гнев. Юлий бы готов был отдать что угодно лишь бы этот гнев выливался прямо в коридоре при конвоирах, при всех. Да лучше бы отец врезал ему, или вообще выпорол. Но нет. Проходя мимо двери спальни сердце у Юлия сжимается, отец произносит: — Они плакали, уже было хотели сами идти тебя искать, я еле их отговорил… Ложь! Нет ,то, что мама и сестра плакали, это правда, от этого Юлию мерзко от собственного безразличия, правда и то, что они могли бы сами идти искать его, ложь же в том, что оберст Кёниг фон Трабер хоть пальцем пошевелил, чтобы это остановить. Просто как обычно холодно урезонил всех и сделал пару коротких звонков в штаб и жандармерию, а потом спокойно ждал его, чтобы в очередной раз повторить эту чёртову пытку. Нет лучше бы он устраивал публичную порку, лучше бы орал, как другие отцы. Вот у Эдвина Старка, когда тот пытался сбежать на фронт, отец его так отделал, что пришлось в лазарете месяц лежать. Юлию же ждать такого проявления заботы и любви не приходится. Он уже давно укоренился в осознании, что отцу банально плевать на него. А вот на что ему не плевать, так это на хрупкое равновесие в своём доме, который он специально купил подальше от богатых районов города, где проживал его отец — Томаш фон Трабер. Юлию казалось забавным, то что у отца проблемы со своим отцом — его дедом, которого Кёниг Трабер явно на дух не переносил. Хотя в том, что данная проблема уже не в первом поколении могучего рода Траберов, не было ничего смешного. — Умойся, приведи себе в порядок и приходи, — тихо проговорил отец и скрылся в своём кабинете, дверь за ним закрылась с скрипом несмазанных петель. Юлий вздрогнул, в голове пронеслось — «Не опять, а снова!», хотя такие процедуры были заслужены, юноша в точности отдавал себе отчёт, что его попытки сбежать на фронт уже порядком опостылели, что мачехе, что отцу. «А вот была бы жива мама…» — эта мысль такая глупая, но Юлий постоянно тешит себя ей, хотя это ещё один пункт, за что он готов был проклясть отца. Зачем было рассказывать четырнадцатилетнему сыну, что мама, которая его вырастила, воспитала, провожала в школу — ненастоящая, приёмная. А настоящая лежит чёрте где — на кладбище, где постоянно дежурит её папаша Цетурн — довольно странный старик. Вот зачем было рвать старую картину? Ради правды? А кому к чёрту нужна такая правда? Похоже Кёнигу Траберу она была нужна, потому что кроме Августы у Юлия больше не было сестёр и братьев. Оберст отличался знатной жестокостью ко всем членам семьи и самым жестоким было то безразличие, с которым он приносил домой свою пайку и потом снова уходил в штаб. Говорят у фронтовиков которые возвращаются домой живыми с повышением - нет души, потому что они её продали дьяволу, чтобы выжить, Юлий верит в это! У отца точно нет души! И кто знает, может, лучше бы он и не возвращался. — Вы, герр Юлий, не бойтесь! Герр Кёниг сегодня в хорошем расположении духа, пожурит и отпустит! — шептал Адлер, подавая Юлию полотенце. Эти слова тоже были ложью, отец никогда не журил Юлия. Умывшись холодной водой, юноша на цыпочках пробрался в свою комнату и переоделся, делал он это медленно, желая растянуть время до восхождения на Голгофу, но сильно затягивать было нельзя, то что у отца по мнению Юлия не было души, не означало, что у него нет терпения. До кабинета отца юноша шёл под конвоем Адлера уже на будто деревянных ногах. Нет, всё же публичная порка была бы лучше. Денщик приободряюще улыбнулся, иногда Юлию казалось, что он знает отца хуже чем этот лопоухий мужчина. Как-никак именно Адлер был с отцом во время той резни в Тотенбурге, а Юлий… В общем, если бы они более близко общались, юноша мог выведать у ветерана-денщика, когда именно его отец потерял душу, ну и банальное милосердие. Увы, не срослось. Адлер в доме заменял не столько прислугу отца, сколько скорее собаку. Иначе относится к такой верности Трабер младший не мог. — Можно войти? — хриплым голосом спрашивает Юлий, постояв под дверью. Он уже изучил её вдоль и поперёк, за семнадцать-то лет жизни, от медной сверкающей ручки до каждой царапины. — Можно! — слышится холодный голос отца из-за двери. — Удачи, герр Юлий! — шепчет Адлер, шутливо перекрестив юношу. Юлий прикусывает губу, хочется врезать денщику и бежать из этого чёртового дома и чёртового города, туда где свобода — на фронт. Но нельзя. Потому что бесполезно. Ловят уже пятый раз. Ориентировки на него есть уже чуть ли не у каждого патруля. Иногда, то что у тебя отец штабной кадровый офицер это не только очень хорошо, но и очень плохо. Скрепив сердце, Юлий входит в комнату и, поправляя очки, останавливается на пороге. Отец сидит за столом при свете одинокой лампадки и, как обычно в таких случаях, чистит пистолет. Взгляд у него уже засыпающий, но он держится, оставить Юлия без урока за содеянное явно не в его планах. — Что стоишь, как неродной? — кашляя, спрашивает Кёниг, указывая на до боли знакомый стул, на его лице кривая улыбка, — садись, поговорим… Ни о каком «поговорим» и речи не будет, будет бесконечное молчание, под аккомпанемент щётки соскребающей с пистолета грязь. Юлий молча садится на стул и как обычно уставляется в висящий за стеной отца портрет нынешнего правителя Вогемии кайзера Ойгена, так будет казаться будто он смотрит в сторону родителя. А отец не торопится открывать рот. Явно видно, что он только разобрал старенький Вальтер на запчасти и теперь будет начищать его до блеска. Глаза его слипаются, но он, явно делая титанические усилия, оставляет их открытыми. Он плохо выглядит. Юлий понимает, что это не от волнения за него, а от того, что отец не спит последнюю неделю. Штаб стоит на ушах, фронты рвутся, а зашивать их надо вот таким кадровикам штабистам, которые росчерком пера посылают на фронт тысячи пацанов. Понимая всё это, Юлий всё равно решился на побег, наверное потому что знал что поймают, или от просто жестокого отношения к отцу, или от того, что хотел бы быть одним из тех тысяч пацанов? Минуты тянуться неестественно долго. Юлий продолжает перебирать в голове что было бы лучше вот такой молчаливой пустоты, безразличия и игнорирования. Избиение точно, а скандал и того лучше. А так среди молчания создаётся ощущение что и нет его — Юлия Трабера, на этом свете, что он просто призрак, на который плевать даже сидящему в метре отцу. Хочется спать. Но спать нельзя. Вот-вот отец может начать воспитательную беседу. Но он не начинает, все пять раз он просто грустно молчит, оставляя Юлия наедине со своими демонами и огромным чувством вины. Юноша бы проклял того, кто подсказал отцу такой изуверский способ наказания. Хотя что-то подсказывает что это семейное, и, возможно, сам Кёниг Трабер, когда-то так же сидел перед Томашом Трабером и ждал ругани от того, а получал бесконечное молчание. Хотя это вряд ли. Из рассказов отца, когда ему ещё было не плевать на Юлия в те редкие дни когда он возвращался с фронта следовало, что он — Кёниг Трабер выбрав карьеру военного выпорхнул из гнезда тогда ещё юнкера, ныне водочного монополиста Томаша Трабера, чтобы не зависеть от последнего и жить в своё счастье и удовольствие. Как мог такой целеустремлённый юноша позволять чувствовать себя идиотом? А когда ты с пол часа сидишь рядом с человеком, который хочет тебе много чего сказать и вы оба молчите, тут поневоле задумаешься об идиотизме, своём конечно. Да и дед, этот пламенный старик, скорее наверное порол отца, чем занимался подобными психологическими практиками. Хочется спать, но не получается, предвкушение начала разговора не оставляет Юлия, а вдруг те четыре раза были ненастоящими и вот теперь то отец поговорит с ним по душам? Он чувствует что он не столько как идиот, сколько как обезьяна загипнотизированная огромной змеёй. Да отцу подходит образ змея, лицо у него такое же серое, и белые потрескавшиеся губы. Полчаса проходит как целая жизнь. Юлий успевает проклясть весь свой род до седьмого колена, а главное осознать вину. Да вот так молчание иногда многозначительнее и лучше любых тумаков. Наедине с самим собой многие истины доходят сразу, да и сидя напротив уставшего засыпающего отца совесть и чувство вины само просыпается и закипает. И Юлия понимает — что нечего ему с его зрением минус шесть делать на фронте, что его там убьют, что дома есть люди которым не плевать на него — это мама, и сестра, и отец, чёрт подери! Да, он идиот, да, жизнь его ничему не учит, да, он пятый раз пытается покинуть эту клетку, в которой ему на самом деле не так уж и плохо. Да, да, да, он не прав. Всё это доходит на исходе второго часа. Глаза всё ещё широко открыты, а мантия кайзера Ойгена изучена до последней волосинки. Так хочется вновь услышать голос отца, но тот молчит. Наконец, когда за окном уже светает, Кёниг Трабер, отложил пистолет и, серьёзно глядя в заплывшие глаза сына, тихонько улыбнулся и спросил: — Ну, всё понял? — Да, — тихо ответил Юлий, у которого уже нет сил, а живот сводит от голода. — Вот и отлично! — улыбнулся отец, за минуту собирая пистолет и убирая его в кобуру. Он встаёт и распахнув окно, вдыхает ночной воздух и прокашлявшись говорит: — А теперь можешь идти спать, сегодня тебе предстоит ещё извинится перед матерью и Августой. Юлий расплывается в счастливой улыбке. Вот от них он точно получит по первое число и точно будет скандал, возможно слёзы, разбитая посуда и страшное наказание в виде запирания в комнате, но, это чёрт подери, будет в сто раз лучше многочасового молчания рядом с родным человеком, который начищает табельное с большей любовью, чем смотрит на тебя. Юноша медленно отходит к двери и на цыпочках покидает комнату, оказавшись в своей валится на кровать. Предвкушение утра и хорошей взбучки смешиваются с усталостью и засыпанием. Перед тем, как окончательно уснуть, Юлий слышит шаги отца в коридоре. Он явно собирается на службу, поэтому он не увидит пожара скандала и не примет участия в самом справедливом суде в мире — семейном суде. И слава Богу, на самом деле, хотя Юлию всё-таки капельку грустно и очень не хватает отцовской затрещины, как у Эдвина Старка, который лёжа на койке в лазарете, с жуткой любовью и ненавистью рассказывал Юлию о своём отце.