Аusgehen

— Это не я, — не поднимая взгляда бросил Шнайдер, и Пауль вопросительно промычал, с трудом выныривая из тягостных размышлений. Последние несколько минут он был крайне занят, обдумывая очень тупую, но очень очевидную вещь. Из-за ее очевидности было даже неловко, что подобное в его голову пришло впервые за очень долгое время, и Пауль ощущал себя немного… Тупым. Как некто, приезжающий на вокзал первого числа около двенадцати вечера с билетом, на котором написано «1-е, 01:00». — Что не ты? — очень глупо и рассеяно поинтересовался он в ответ, рассматривая длинный нос и вытянутые «уточкой» губы. Старая привычка Шнайдера, на которую Пауль давно перестал обращать внимание, сейчас почему-то заиграла новыми красками и приворожила. Уже куда более внимательно, чем до этого, он окинул долговязую фигуру цепким взглядом: небрежно перехваченные резинкой в низкий хвост кудри, такая же неопрятная щетина на подбородке, да и сам подбородок оплыл и приковывал взгляд мягкой складкой, непонятное раздражение на коже, внезапно четко проступившие носогубные морщины… — Ничего не я. Решил уточнить. Шнайдер посмотрел на него, слегка сощурившись, будто фокусируясь, забавно поморгал, отвыкая от мелкого текста на экране телефона. Голубые глаза смотрели так, будто их хозяин готовился вытрясти из Пауля все секреты, а на сдачу прихватить душу. Лишь ощутимым усилием удалось подавить совершенно постыдную дрожь неуюта, и Пауль поерзал, усаживаясь поудобнее и готовясь к крайне занимательному разговору. Как будто собрался броситься в драку, ей богу. — Ты просто пялишься на меня уже минут пять так, будто я тебе задолжал. Шнайдер замер на мгновение, поднес руку к макушке, поскреб ногтями кожу. После этого жеста несколько волосков выбилось из и без того неуверенной прически, и теперь Пауль медитировал на то, как они поблескивали на свету импровизированным венком. Во всех смыслах забавное зрелище. — Я ведь и правда ничего не должен? — Должен, — тут же откликнулся Пауль, наконец, приходя к нужному умозаключению. Шнайдер после его слов снова заморгал — на этот раз недоуменно, похлопал по карманам, доставая затем смятую купюру. — Сколько? У меня двести с собой, — он осторожно разгладил бумажку, снова утыкаясь взглядом Паулю в лицо. — Не думаю, что должен тебе больше пятидесяти. Согласен на сдачу в виде минета. Купюра переместилась в область его паха, затрепетала там издевательски, приковав к себе внимание Пауля достаточно, чтобы Шнайдер гадко заухмылялся. — Ты должен мне… Свидание. Улыбка сошла с его лица, а сердце Пауля сделало в груди непонятный кульбит. Это все было глупо? Да, наверно. Давненько он себя так не ощущал. Последний и, наверное, единственный раз был тогда, когда он все же набрался смелости и сказал Шнайдеру те самые заветные три слова: серьезно и глядя в глаза, а не прикрылся очередным поцелуем или засосом на шее. Чувство это было крайне неуютным, окутывало какой-то уязвимостью, но Пауль упрямо тряхнул головой и нахмурил брови, делая максимально уверенный вид. — Я тут вспомнил, что никогда не звал тебя на свидания. Так что ты мне должен какую-нибудь романтическую прогулку по парку и такой же слащавый обед в кофейне с дурацким тирамису на блюдце. В ответ Шнайдер расхохотался. С кислой миной разглядывая крепкие зубы и морщинки в уголках чужих глаз, Пауль думал о том, что идея все же была так себе. Опускаясь взглядом на широкие плечи и острые колени — что идея во всех смыслах достойна немедленного исполнения. — Разве есть моя вина в том, что мы сначала оказались в постели, и лишь несколько месяцев спустя я добился от тебя внятного, оформленного в слова ответа? — отсмеявшись, теперь Шнайдер смотрел на него улыбаясь мягко и ласково. В голубых глазах светилось нечто, подозрительно похожее на нежность, но Паулю было неловко об этом думать. Ему казалось, что так смотрят на умилительного, но бестолкового щенка, а щенком быть не хотелось. Хотя, кем он еще мог быть, предложив свидание спустя годы серьезных отношений? — Конечно есть. Напомнить, кто кого трахнул в первый раз? Да и определенно есть твоя вина в том, что у тебя такие ноги, такая задница и такой член, что я не могу и не хочу сопротивляться их очарованию. Лучшая защита — эта нападение, и Пауль всю свою сознательную жизнь следовал этому кредо. Не стал исключением и этот раз. Обличающе он ткнул в Шнайдера пальцем, вновь заставляя того заухмыляться. Надменно и самовлюбленно, говнюка такого. — Спасибо за озвученную тобой правду, — Шнайдер покивал головой, откидываясь на спинку кресла и рассматривая Пауля с преувеличенным вниманием. — Только это все равно не повод в чем-то меня винить. Но… Я согласен пойти с тобой на свидание, Пауль Ландерс. От внезапности признания он снова лишь тупо замычал, разглядывая Шнайдера во все глаза и стараясь найти в лице человека напротив хотя бы тень насмешки. Ее не было — лишь понятливая нежность, и Пауль сглотнул, понимая, что не возражает ни против второго подбородка, ни против морщин и всего остального, что было в Шнайдере не идеально. А еще — что у него отчаянно подрагивают ладони от одной только мысли о… Свидании, на которое он только что Кристофа пригласил. ~ — Рихард, вот скажи мне… Куда ты обычно первым делом приглашаешь своих свежеиспечённых пассий? Пауль бросил это словно невзначай, так, будто просто старался завести непринужденную беседу, а не получить ответ, бывший для него сейчас важнее воздуха. Спиной он почувствовал, как Рихард перестал увлеченно копошиться в пульте и файлах на компьютере, обернулся, недоуменно приподнимая брови и по привычке поправляя вязаную шапочку. — В смысле — до того, как они окажутся у меня в постели? — он тихо фыркнул, и Пауль натянуто ухмыльнулся в ответ. Ну да — Круспе и ухаживания это что-то новенькое. Обычно он сначала трахался, потом заводил детей, а уже потом приглашал официально зарегистрировать отношения, чтобы спустя буквально года три болезненно и со скандалом расстаться с очередной длинноногой брюнеткой. Из них всех, пожалуй, только Шнайдер ухаживал за девушками по всем канонам — конечно, исключая моменты, когда полупьяные фанатки сами лезли к ширинке и, пьяно посмеиваясь, оставляли влажные поцелуи, отдающие алкоголем, на скулах и губах. Пауль мимолетно нахмурился: даже в этом Шнайдер был другим, не таким, как все. Всё не как у людей, даже поразительно. — Не помню, когда последний раз такое было. Перестав изображать, что он чем-то занят, Пауль обернулся к другу, внимательно слушая, наблюдая, как задумчиво Рихард закатывает к потолку глаза и в очередной раз поправляет шапочку. — Но обычно это какой-нибудь жутко пафосный ресторан. Такой, знаешь… — …где на огромном блюде приносят шлепок зеленой жижи, украшенной какой-то веточкой? — Точно, — Рихард хрипло рассмеялся, а затем, помедлив, потянулся за сигаретами. Выбив одну из пачки, он неспешно подкурил, а затем впился в Пауля внимательным взглядом, окутывая их двоих дымом. — А ты что, вознамерился свидание кому-то назначить? Шнайдер знает или мне накапать пойти? Он криво, но беззлобно ухмыльнулся. Рихард старался не лезть в их отношения, и Пауль был за это благодарен. Никому и никогда он не стал бы объяснять все существующие тонкости — для этого следовало сначала хотя бы разобраться в них самому. Шнайдер… Просто был. У него. А Пауль был в ответ для Шнайдера. И все остальное не имело значения. — Не быть тебе разведчиком, — он покачал головой, поворошил ладонью листки с текстами песен, лежавшие тут же на столике. Рихард на это ничего не сказал, хотя всегда ревностно оберегал зачатки своих творческих мыслей, пока они не становились чем-то целым. Видимо, слишком сильно было любопытство. — Сразу же готов сдать за минимальную цену. — Просто не хочу драм. Тем более таких, которые могут повлиять на группу. А сейчас серьезно, Пауль… — Тебе нет нужды переживать, курица-наседка, — резко перебил его Пауль, поднимаясь с насиженного места и направляясь к выходу из помещения. Этот разговор стоило закончить сейчас. Глупое было решение интересоваться чем-то подобным у Рихарда — кошачье любопытство последнего никогда не доводило до добра. Самого Рихарда, в основном. — Ресторан, говоришь? Как избито. Но я обещаю подумать. Не хворай! ~ — Фестиваль музыки. Сейчас проходит, кстати. Могу выбить приглашение для тебя и Шнайдера. — При чем тут Шнайдер? Уже этим вопросом Пауль выдал себя с головой, но менять что-то было поздно. Насупившись, он скользнул взглядом по невозмутимому лицу их басиста и ниже, зависая на небольшой висюльке на худой груди и черных мешковатых шмотках. Оливер как всегда был одет непонятно во что, но если капать на мозги Шнайдеру по поводу внешнего вида было делом привычным, пусть и не совсем результативным, то в отношении Оливера делать нечто подобное Пауль не рисковал. Темные, пустоватые глаза за тонким слоем самоконтроля хранили слишком многое, чтобы так топорно вмешиваться во внутренний мир их обладателя. — Не при чем, — быстро отмахнулся тот, переводя тему. — Фестиваль музыки. Потанцуете, расслабитесь вдвоем. — И что за жанр? — уже без особого интереса, просто из вежливости спросил Пауль. Разговор хотелось закончить как можно скорее. Они вообще встретились совершенно случайно. Оба спешили по своим делам, шумный Берлин столкнул их лбами буквально на несколько минут и уже вновь растаскивал в разные стороны, чему Пауль был только рад. Было досадно, что он так глупо попался. Наверно, все дело было в том, что Пауль замахнулся на кусок, который просто не мог проглотить. Это ведь был Шнайдер… Все то время, что они были знакомы, Пауль старался покровительствовать. Быть ориентиром — не моральным, конечно, но тем, на кого Шнайдер мог бы посмотреть при нужде и решить, как поступить лучше. Или, скорее, как делать не стоит… Пауль ощущал огромную ответственность в связи с этим проклятым свиданием, которое он уже назначил и с которым совершенно не знал, что делать, как выяснилось по итогу. Понимание собственной несостоятельности и боязнь опростоволоситься прижимали к земле, сдавливали грудь с чудовищной силой, и из-за разбушевавшихся нервов даже не получалось нормально спать. Он вертелся, смаковал различные идеи и в конце концов вновь и вновь отбрасывал их прочь, понимая, что все его задумки — какая-то нелепость, наивная дурость. Для Шнайдера хотелось быть лучшим. — Даунбит. Чилл, расслабон, транс. Окуришь Шнайдера, как пчелу — и делай с ним, что хочешь потом. Понять по лицу Оливера, шутит он или нет, Пауль не мог. Растерянный, одолеваемый тысячью разных эмоций он просто замер в ступоре, а Оливер уже двигался вперед, оставляя его одного. — И прекрати извиваться, как угорь на углях. Уверен, Шнайдеру абсолютно все равно, куда ты его поведешь — важен будет лишь факт твоего там наличия. — Даунбит… Еще бы на песнопения кришнаитов предложил сходить, — буркнул Пауль себе под нос, когда остался один и Оливер уже совершенно точно не мог его услышать. Последний совет было решено оставить без внимания. Вести Шнайдера куда-то лишь ради самого факта прогулки не хотелось — нужно было попасть, угадать, и Пауль горел решимостью поставленную самим же собой задачу выполнить с блеском. А на фестиваль даунбита Оливер пусть лучше ходит с Мари. ~ — Эм, ну… Мы ходим по супермаркетам? И иногда вместе на встречи с читателями. Пауль от услышанного лишь закатил глаза. Собственно, это изначально было дохлым номером — спрашивать совета у Флаке. Но попытаться ведь стоило? Да и разве можно было проигнорировать старинного друга и оставить его — единственного — без внимания? Вопрос риторический. — Ну ты же как-то и где-то познакомился с Дженни? Флаке растерянно, сконфужено даже как-то поправил очки дрогнувшими пальцами. Возможно, Паулю просто показалось, что щеки друга нежно порозовели, но определенно уже можно было начинать готовиться слушать очередную охуительную историю в духе настоящего панка. — Как будто ты не помнишь… Пауль лишь покачал головой. — Я напился, как свинья. — Дальше можешь не продолжать, — Пауль махнул рукой, но Флаке было уже не остановить. — Помню, выполз на улицу — и поковылял. Наверно, долго шел… Я даже без понятия, что это за район был. А тут она навстречу — такая красивая, в платье воздушном… Ну, я и подкатил. — Алкогольные шары. — Ну… Да, — Флаке в очередной раз сконфужено кашлянул. Очки никак не могли усидеть на его длинном носу, и он без конца поправлял их то ли от разыгравшихся нервов, то ли потому, что на улице была невыносимая духота, заставлявшая плавиться кожу. Тень летней веранды от жары не спасала, и Паулю уже давно хотелось вернуться в салон машины с кондиционером, а затем и домой, под холодный душ. — Сам ведь знаешь, трезвый я бы ни за что не отважился заговорить с такой красивой девушкой. Пауль рассеянно кивнул, вглядываясь в блики на бокале и наблюдая, как медленно с его боков стекают остатки густой пенки. Флаке не сказал ничего полезного, даже идей никаких не подкинул, и из-за этого внутри медленно поднималось раздражение. Изо всех сил Пауль старался сдержать его внутри, не выплеснуть на старого друга, но Флаке бубнил, не переставая: про то, как Дженни «звонко хохотала» от его пьяных речей, про ее «милейшее» стремление провести пьяного до дома и то, как потом она «робко» звонила ему по вечерам, пытаясь наладить разговор, а сам Флаке в этот момент бледнел, краснел и блеял. — Ладно, ты меня не слушаешь как всегда. Оправдаться Пауль не успел. — Театр, мне кажется, будет неплохим вариантом. Или просто погулять в Тиргартене или Трептове. Как раз узнаете друг друга получше. Пауль хмыкнул себе под нос. Иногда ему казалось, что Шнайдера он знает где-то на уровне клеточной памяти. По пьяни, во время яростных ссор и задушевных разговоров в перерывах между сексом они многое друг другу говорили и, кажется, успели поделиться вообще всем на свете. Пауль даже не был уверен, что у Шнайдера остались от него сокрытыми какие-то самые постыдные тайны. У него самого такие точно закончились, особенно если учитывать тот факт, что значительную часть этих тайн они творили вместе. Бессмысленное балобольство и серьезные «разговоры по душам», которые Шнайдер так любил, не оставили ни единого белого пятнышка ни в них, ни в их отношениях, и Пауль даже ловил себя на том, что может предсказать, как Шнайдер поступит в той или иной ситуации, и даже какие мысли посещают его кудрявую голову. Для этого не нужно было даже взгляда — просто Пауль знал, чувствовал. И ни разу еще не промахнулся. Наверно, Пауль был как сапер — ведь те ошибаются всего лишь раз в жизни, но этот момент, благо, они оба успели, смогли исправить. Поэтому идея Флаке звучала достаточно нелепо. — Я даже поражаюсь, как ты умудрился жениться, дружище. Ты же зануда. Совместные походы по супермаркетам… Пауль покачал головой, а Флаке в ответ лишь дернул плечом — благо, он не обижался. — Не обязательно тащить любовный интерес на Эверест, чтобы решить для себя, комфортно тебе с этим человеком или нет. — А как же всплески эмоций? Новые ощущения? — Ну… Я покупаю ей милые фигурки для сада. В ответ Пауль только фыркнул, потирая рукой лоб. Флаке был неисправим — и это всегда в нем привлекало. — Кстати, забыл спросить: а… Кого это ты собираешься вести на свидание? И это, вообще-то, невежливо, просто разворачиваться и уходить вот так, герр Хирше. — Бывай, Флаке, рад был встретиться. И не смей меня так называть. ~ — Чего? Судя по звуку, Тилль рассмеялся в какой-то стакан или чашку. По крайней мере, Пауль услышал булькающий звук, а затем и звон чего-то о столешницу. В голове сама собой нарисовалась картина того, как сонный Тилль, почесывая волосатый живот, стоит на кухне и в несколько глотков уничтожает утренний кофе. Пауль покосился на часы — ну, или послеобеденный кофе… У кого как пойдет. — Думаю, ты вообще не по адресу с такими вопросами, дружище. Обычно, мои пассии находят меня сами. Рестораны, отели, клубы, тусовки… — Ладно, хорошо, я понял. Но если допустить, что ты хочешь не только секса… — Нельзя такое допустить. В голосе Тилля слышалась похабная ухмылка, и Пауль закатил глаза. Стоя на собственной кухне и разговаривая с Линдеманном по телефону, он почему-то ощущал себя робеющим школьником. Таким, что просит кого-то из взрослых купить в аптеке презервативы — дурацкая, но верная ассоциация. — Не выебывайся. Мозги у тебя варят еще, я надеюсь, если вчера ты выпил меньше двух литров в рыло, так что изволь поднапрячься и посоветовать старому другу дельную вещь. Тилль в трубке молчал. Пауль слышал его шумное сопение, какую-то возню на фоне, кажется, чужой голос… Разобраться, мужским голос был или женским не получалось, да и не особо то и хотелось — Пауля чужие постельные дела не касались. — Давай так: я тебе совет, а ты мне услугу, — наконец, вновь заговорил Тилль. Воображение Пауля в этот момент почему-то нарисовало странную, в какой-то мере мерзкую, а в какой-то завораживающую картину: Тилля, сидящего на краю постели и положившего широкую ладонь на чужую задницу человека, так удобно расположившегося на его коленях. — Допустим… Оставалось только надеяться, что даже по голосу было слышно, как Пауль недоуменно и предостерегающе выгнул бровь. — Отведи ее на пикник, если она не неженка какая-нибудь. Бутылка хорошего вина, шортики на ней или даже платье — вы оба будете в восторге. А пока ты будешь развлекаться со своей фрау — я развлеку Шнайдера… — Всего хорошего, Тилль. Спасибо за совет, — не став дожидаться ответа, Пауль резко нажал кнопку завершения вызова и длинно выдохнул, восстанавливая душевное равновесие. Он никогда не заходил дальше откровенных, но все же намеков, даже по-пьяни. И все равно каждый раз Пауля бесили чужие слова до подрагивающих пальцев и желания вцепиться в чью-то мощную шею, раздирая ногтями кожу. Это было что-то практически первобытное, очень ревностное и насквозь пропитанное собственничеством, но поделать с собой Пауль ничего не мог. Благо, Тилль нечасто дразнил его подобным образом. А еще важно было то, что Шнайдер ни о чем не догадывался. — Вспомни солнце — вот и лучик, — ухмыльнулся Пауль, пытаясь вырвать себя из тягостного и неприятного ощущения злости, почти ненависти, что проснулись в нем после слов Тилля. Шнайдер, как раз вошедший на кухню, лишь рассеянно хлопнул глазами. — Не хочешь мне рассказать, — копаясь в шкафчиках, чтобы заварить себе чай, — почему Флаке и Рихард с разницей в полчаса позвонили мне и сказали, что ты завел кого-то на стороне? — будто невзначай поинтересовался он, и Пауль застонал, пряча лицо в ладонях. Конечно. Как эти двое могли умолчать о чем-то, да еще и без своих ценных домыслов и умозаключений? — Не хочу. Это все глупости. Не слушай их. Он бросил на Шнайдера почти болезненный взгляд, лаская широкий разворот плеч и мягкий прогиб спины. Голубые глаза смотрели немного растерянно, но без подозрения или недоверия, и Пауль выдохнул чуть спокойнее, чем ранее. В окно заглядывало закатное солнце, заливая все золотистыми тенями, и Шнайдер сейчас выглядел удивительно… Уютным, домашним… Своим, отчего внутри взметнулась удушливая волна нежности, граничащей с безумством. — Ты завтра свободен? Медленно Кристоф кивнул, потянулся губами к чаю, тут же скривился, понимая, что забыл насыпать в чашку сахар. — Тогда завтра около десяти буду ждать на *-штрассе. Поведу тебя на свидание. Неспешно, мягкой вкрадчивой походкой Пауль приблизился к любовнику, укладывая ладони тому на бока и щекоча дыханием губы в намеке на поцелуй. — Так ты все-таки меня ведешь на свидание, а не какую-то там свою загадочную пассию? В отместку на неуместный подкол Пауль прихватил нижнюю губу Шнайдера зубами, и тот негромко рассмеялся, довольно, как разомлевший кот, жмурясь в объятиях. — Моя единственная «пассия» — это ты, спасибо, что уточнил. А теперь идем, посмотрим какой-нибудь фильм. Настойчиво, но аккуратно Пауль принялся подталкивать Шнайдера в сторону гостиной, не прекращая поглаживать тому бока и спину широко раскрытыми ладонями и оставляя смазанные поцелуи иногда на гладких, широких плечах. — Надеюсь, я успею заметить хотя бы начальные титры… — Нужны они тебе… ~ Первое, что по-настоящему заметил Пауль — была ослепительная улыбка Шнайдера. Тот шел навстречу, улыбаясь во весь рот так счастливо, что казалось, будто даже солнце стыдливо померкло, не в силах сравниться с таким сиянием. — Серьезно? Подойдя ближе, Шнайдер, все еще пряча в уголках подрагивающих губ улыбку, уставился на порцию сладкой ваты, которую Пауль держал в руках, а затем и со смешком взял ее, протянутую, тут же отщипывая кусочек и отправляя его в рот. — Я не сразу сообразил, потом думал, что, может, ты тут какой-нибудь ресторанчик неподалеку присмотрел, но парк аттракционов… Шнайдер покачал головой, но взгляд голубых глаз искрился благодарностью и весельем, и у Пауля окончательно отлегло от сердца. Все это время он будто стоял на краю вышки и смотрел вниз, на далекую водную гладь, а вот теперь наконец осмелился сделать прыжок и оказалось, что вода теплая и ласковая, и не скрывает под собой черную бездну. — Ну, тут есть музыка, тут есть веселье, тут есть еда и виды, которыми можно любоваться во время прогулки. Все включено. Кстати говоря — чудесно выглядишь. С видом фокусника Пауль выудил из-за спины дурацкие очки в виде пивных кружек, которые он купил в ближайшем киоске, и торжественно водрузил их Шнайдеру на нос, заставив того громко и весело фыркнуть. — Не придуривайся, что видишь меня впервые за день, я при тебе сегодня утром одевался. Пауль лишь красноречиво и откровенно окинул всю фигуру Шнайдера долгим взглядом. Естественно, что и эту рубашку, и эти брюки он уже давно видел и это были просто обычные шмотки, которые Шнайдер таскал день ото дня, но, видимо, было сегодня что-то такое в воздухе, раз любовник выглядел совершенно потрясающе. Или все дело заключалось лишь в том, как ярко светились голубые глаза, и том, как Шнайдер практически сиял, пока они оба стояли и придуривались у входа в парк? — Не мешай мне ухаживать за тобой по всем правилам, — отбил Пауль и мотнул головой, а Шнайдер, стащив очки и заправив их дужкой за вырез на одежде, наиграно-серьезно кивнул. — Тогда, милый, обещай, что прокатишь меня на водных горках. Он хлопнул ресницами, впившись пальцами Паулю в предплечье в наигранном изображении дурашливой блондинки, выпрашивающей у бойфренда очередную цацку, и Пауль кивнул со всей серьезностью, беря Шнайдера под руку и увлекая за собой. — Все, что пожелаешь. И даже накормлю тебя донером. — Ну все, считай, что я уже дал тебе на заднем сидении твоего скрипучего «Трабанта». — Мне стало невероятно тепло от такого откровенного признания. Под руку в парк они, конечно, входить не стали, но на мгновение Шнайдер переплел вместе их пальцы, вырываясь затем вперед в мир огней и шумных хлопушек, и отставший Пауль, провожая взглядом стройную фигуру, поймал себя на том, что и правда ощущает себя так, будто идет на самое первое в своей жизни свидание. ~ Был уже довольно поздний вечер с густыми кобальтовыми сумерками, когда они отдыхали в финальной точке их прогулки. Шнайдер глухо рассмеялся, пряча лицо в ладонях, когда Пауль затащил его на крышу одного из домов старой застройки, но покорно подошел ближе и даже милостиво согласился приземлиться на расстеленном пледе. — Честное слово, Пауль, мне что, пятнадцать? — Не знаю, на сколько ты себя чувствуешь, но задница на пятнадцать вполне тянет! Они в этот момент как раз поднимались по узкой лестнице наверх, жопа Шнайдера маячила у Пауля над макушкой, и он нисколько не слукавил, отвешивая этот неловкий грубоватый комплимент. Благо, бить его Шнайдеру было неудобно. Когда они утолили первый голод съев все же по донеру, а вокруг остался свистеть лишь слабый ветерок, да внизу перемигиваться огни тонущего в наступающей ночи города, Шнайдер снова заговорил. — А знаешь… Мне понравилось. Отличное вышло свидание, надо почаще так делать. — Чтобы все мое внимание было обращено только на тебя? — Пауль, положивший голову любовнику на колени, лениво приоткрыл один глаз. Шнайдер на него не смотрел: задумчиво наблюдал за едва заметными перемигиваниями звезд, задрав голову, и выглядел до странности задумчивым. Или умиротворенным? Или красивым… После долгой прогулки, шума каруселей и толпы Пауль ощущал себя до крайности уставшим, поэтому полежать вот так на Шнайдере в относительной тишине было блаженством, и потому, наверно, его одолевали такие размазанные и мечтательные мысли, полные слащавой нежности. — Нет, твоего внимания у меня в избытке, — Шнайдер негромко фыркнул, потянулся рукой к волосам Пауля, принимаясь массировать кожу и заставляя того издать довольный, расслабленный звук. — Я имел ввиду — когда мы только вдвоем. И когда ты… Шнайдер замялся, будто бы даже напрягшись, и Пауль уже полностью открыл глаза, успев заметить, каким уязвимым выглядело лицо напротив. — М? — он вопросительно промычал, помедлив, потянулся, ласково обмахнув пальцами подбородок, чтобы обратить на себя внимание и не дать замять тему. — Забей. Спасибо за этот день. Было классно. Шнайдер улыбнулся слегка натянуто, поймал ладонь Пауля в свою, сжимая мимолетно пальцы. Изо всех сил он пытался сделать вид, что все в порядке, но смятение прорывалось сквозь маску и нервировало достаточно, чтобы заставить Пауля подняться с удобных бедер и, усевшись уже ровнее, толкнуть любовника в плечо. — Да ладно уж. Сказал «А» — говори и «Б». Я, конечно, благодарен за такую высокую оценку, — он красноречиво помолчал, дождавшись, пока Шнайдер фыркнет, оттает самую малость, закатив при этом глаза, — но давай устроим так любимый тобой «разговор по душам», коль уж ты завернул на эту тропку. Какой я там должен быть, чтобы так впечатлить тебя? Они сидели близко-близко друг к другу: Пауль чувствовал тепло Кристофа, легкий аромат его парфюма и даже, казалось, сладкой ваты. Хотелось прижаться ближе, или даже прижать его к этой крыше, медленно отдающей тепло, накопленное за жаркий день, навалиться сверху, сжимая ладонями бедра, но Пауль решил повременить пока с низменными порывами. Что-то в задумчивых голубых глазах подсказало ему, что сейчас такое решение было лучшим из возможных. Шнайдер все молчал. Поглаживал рассеяно острое колено пальцами, и Пауль, помедлив, потянулся, накрывая его ладонь своей, купаясь в ощущениях чуть суховатой кожи и такого знакомого, давно ставшего родным тепла, топя в покое нервный жест. — Такой… Ты. Настоящий ты. Пауль непонимающе дернул головой, не спеша отпускать пальцы Шнайдера. Тому, очевидно, тяжело давалось признание: возможно, душили стыд и неловкость, а может, Кристоф и сам пока еще не мог разобраться толком в том, что же он ощущал. Паулю в любом случае было интересно, и он терпеливо ждал, рассматривая освещенный далекими огнями профиль: длинный нос и пушистые ресницы, и мягко выпирающие губы, которые так нестерпимо сильно хотелось поцеловать. — В смысле… Когда у нас с тобой все… Получилось, я в какой-то момент понял, что рядом с тобой мне… Спокойно. Шнайдер говорил сбивчиво и торопливо, неумело подбирая слова, будто пытался успеть за эфемерной мыслью, дымкой витающей в воздухе. — Как, если знаешь, тебя швыряло по волнам, никак не получалось всплыть, спокойно вдохнуть и просто расслабиться, а потом… Мы тогда, кажется, ждали выхода на сцену, ты просто сидел рядом и разговаривал с Флаке, а я вдруг поймал себя на мысли, что еще никогда не чувствовал себя так комфортно рядом с другим человеком. На Пауля Шнайдер не смотрел, предпочитая что-то выглядывать то ли на ткани своих штанов, то ли где-то далеко впереди, не видя при этом ничего и позволяя тем самым Паулю безнаказанно впитывать в себя каждую черточку своего удивительно живого лица. — Что мне можно… Ну, скажем так, избавиться от всего напускного, довериться и просто быть самим собой. Наконец, Кристоф повернулся к нему, вскидывая взгляд, и, привычно попавшись в этот капкан, Пауль просто не сумел удержаться: — И от одежды тоже избавиться, правда ведь? Шнайдер устало фыркнул — рук они так и не расцепили, и он знал, не мог не знать, что это просто шутка. Привычка Пауля маскировать собственную уязвимость. — Я ему тут душу изливаю, а он хохмит. Кристоф с улыбкой покачал головой, и Пауль сглотнул. Услышанное поселило в ушах тонкий, противный звон, от которого никак не получалось избавиться, который никак не удавалось сглотнуть. Получалось лишь по-дурацки шутить и рассматривать лицо человека напротив, в который раз поражаясь тому, что такой, как Кристоф, когда-то давно вообще согласился на всю эту авантюру, предложенную Паулем. А иначе, чем авантюра, называть их тогдашние отношения точно не получилось бы. Такие разные, оба при этом по-своему упрямые и непримиримые, они решили попробовать, не зная, получится ли из странной страсти, тянущей их друг к другу, хоть что-то, а в итоге… Пауль оглянулся. В итоге вот они спустя много лет: свидание, сладкая вата, крыша, и разговоры под звездами. — А еще не обижаешься на меня, правда ведь. Это был не совсем вопрос, но соответствующая интонация все равно невольно пробилась, и время для Пауля замерло на долгие три удара сердца, пока Кристоф, после небольшой паузы, спокойно не ответил: — Да, не обижаюсь. Ты невыносимый, знай. Они немного помолчали, пока Пауль переводил дыхание и старался унять пульс. Почему-то после откровенного признания Кристофа именно он ощущал себя так, будто сейчас закончил изливать душу. — Твой невыносимый, — наконец, смог хоть что-то сказать Пауль, слыша в ответ лишь негромкое согласное мычание. — Я люблю тебя, — еще раз какое-то время тишины уже куда более интимно, на самое ухо, прижавшись устало и почти обреченно к широкому плечу бросил он так, будто демонстрировал открытую рану. — И я тебя, Пауль.