1918

В начале апреля 1918 года планировалось перевести царскую семью в Москву. Но зачем Уралов выступил с предложением отправить их в Екатеринбург? Сам не знает. Чтобы защитить? Помочь скрыться где-то в Европе? Но чтобы попытаться пересечь границу хотя бы одному из членов семьи, ему было бы удобней находится в Москве, а после через Тверь и Псков в Ригу. Или если бы их оставили в Петрограде, то была бы возможность перебраться в Финляндию. Но все эти планы «побега» были до трясучки смешны. Будь все это так легко, не только бы один член семьи, а то и все оставшиеся Романовы уже запросили политическое убежище. Не смотря на все споры, касательно «куда все же отправить Николая 2 и его ближайших родственников?» закончился постановлением ВЦИК от 6 апреля 1918 года, по которому все арестованные направлялись на Урал. Только 23 мая, вся императорская семья и допущенная к ним оставшееся чета прибудут в Екатеринбург. Последние 78 дней Костя прожил в особняке Ипатьева. Дом был хорош, как и прилегающий к нему садик, с видом на низменную часть города. Императорской семье в нем было отведено 4 комнаты. Все дни проходили спокойно. Час за часом, минута за минутой. Но инцидент с письмом «офицера Русской Армии» заставил усилить надзор. Казнь была лишь делом времени. «Рано или поздно, это случится и изменить этого, как бы того я ни хотел, я не могу» как молитву то прокручивал в голове, то тихо бормотал неверующий Костя. Очередная попытка снять с себя груз, тянущий вниз безнадежности попыток спасти их. Попытка спасти, лишь приблизит их смерть, а так была хотя бы хрупкая и мелкая надежда на то что детей хотя бы пощадят. «Не пощадят.» - перечитывая указ «сверху» умозаключил Костя. В документе указывалось о расстреле всех арестантов и ближайших прислуг. От чьей руки отошел приказ, точно Костя не знал. Но и ощущения что это «пустышка, на шматке переработанной целлюлозы» не возникало. -Все же расстрел.- Костя знал, что рассматривалось несколько вариантов казни. От «заколоть их, пока они спят» и «забросать их комнаты гранатами». А остановились все же на более-менее «человечном» варианте, если таковым его можно было назвать. Темное помещение освещалось одной жалкой лампочкой. В комнате без окон и с толстой дверью было жутко холодно. От пробирающего до костей холода, еле как спасало быстро накинутое на плечи темно-зеленое пальто. В течении 40 минут всю царскую семью и их слуг направили вниз по лестнице в подвал особняка. В комнате не было стульев. На что по просьбе Александры Фёдоровны были принесены два стула. На первый стул сел на столько слабый и болезненный, что занес его в комнату отец, Алексей, а на второй его мать – Александра Федоровна. Остальная семья и прислуга стали за ними, к стене, что была на против входа. Последнее что помнит Костя, так это как он стоял за спиной Юровского и Якова, а по бокам от них стреляющие. — Николай Александрович! Попытки Ваших единомышленников спасти Вас не увенчались успехом! И вот, в тяжёлое время для Советской республики… — Яков Михайлович повышает голос и рукой рубит воздух: — …на нас возложена миссия покончить с домом Романовых! - Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти.- слова уже Юровского гудели в голове. «Этот весь ужас из-за меня?!» на миг пролетело в голове Уралова, но и так же мгновенно забылось. Он не помнит слов приговора. Помнит только как взмывающая вверх и резко опускающаяся рука отдававшего приказ Юровского задела его за плечо, будто заставляя открыть глаза, которые он специально закрыл. Закрыл чтобы не видеть этого ужаса. Стрельба шла не прицельная. Десятки стреляющих палило просто в сторону стены, не прицеливаясь. Как сейчас он помнит, на него смотрят голубые глаза одной из императорских дочек, какой именно он не помнит. Искала ли она в нем спасение или приняла свою участь и смотрела куда угодно, но только не в дуло пистолета? Этого уже никто не узнает. «Я ничего не вижу.» – Поздно. И пальцы впились в лоб, а ладони закрывали собой янтарные глаза. Это уже не поможет. Все что он не хотел видеть - он увидел. Грохот пуль затих. Все направились наверх. Никто не хотел ждать грузовик, который отвезет бездыханные тела куда-то в лес, в компании горы трупов бывшей императорской семьи. И Костя остался один. Оторвав от лица ладони и с колоссальным трудом открыв глаза, во мгновение вновь их закрыл. Что он ожидал увидеть? Живых? Надеялся… Но перед ним то же самое что и было десяток с лишним минут назад. У каждого следы от летального выстрела в голову. Даже у маленького Алексея и его сестер. Вся задняя стена в крови, сгустках и остатках внутренних органов. Прежде стена, оклеенная зелеными в светло-зеленую толстую полоску обоями и пахнущая недавними, еще сырым желатиновым клеем, стала где-то алой, где-то темно-алой и пахла резким металлическим запахом крови. Бумага обоев и первый слой пробитой пулями стены под ними, успели впитать какое-то количество крови. Тканевая обивка стульев и вата под ней тоже были в крови. Так же много крови было на полу, в лужах в которых лежали трупы почти двух десятков человек. Где-то она вытекала из-под тела, а где-то вниз тонкой струйкой с мертвого тела. Ладони все вплотную прижимались к глазам и щекам, а пальцы все плотнее прижимались друг к другу, не давая разглядеть и миллиметра этой «картины». Проснулся Костя уже утром это же дня. «Не уж то сон?!» прогремело в голове. Но увидел тоненькие, бордово-коричневые полоски в папиллярных линиях на подушечках пальцев, которые он то ли забыл, то ли не смог отмыть. Вздохнув и закрыв глаза, Костя старался успокоиться. Слезами уже не помочь. Но перед закрытыми глазами, разум рисовал ту «картину». Рвотный рефлекс, которого на удивление не было ни после расстрела, ни при вывозке трупов, появился сейчас. Уралов побежал к раковине. Со вчерашнего обеда он ничего ел, только пил воду, значит и выходить было нечему. Сложив ладони и набрав в них холодную воду, он опустил лицо в нее. Подняв через пару секунд голову, Костя заметил, что вода в его ладонях не прозрачная, а бледно-красная. Быстро переметнув взгляд на висящие над раковиной зеркало, он увидел, на его левой щеке два размытых пятна. Красных пятна. -Блять. –опускаясь вниз по стене бубнил Костя, зачесывая мокрыми пальцами короткие волосы назад. Перед ним опять они – Юровский и Яков, что-то бурно обсуждающие между собой. «-Ты же ничего не видел?» - гулким эхом отдавался грубый голос одного из командиров и исполнителей. «Я ничего не видел.» -Пришло известие с Екатеринбурга… – все находящиеся в комнате пуще напряглись. Парнишка, лет 17-ти сглатывал слюну, думая, что это поможет проглотить ком в горле. Его глаза метались по бумаге из стороны в сторону. -Ну и какого черта ты молчишь?!- раздраженно рявкнул на пацана, взрослый мужчина, вальяжно развалившийся на диване. И не скажешь что это бывший великий князь, пользовавшийся не малыми уважением при императорском дворе – Как баба мямлишь, че сказать не можешь?! -Имейте хоть грамм уважения к себе, Господин экс-великий князь – за спиной парнишки появился Селимский, а за ним два десятка солдат. Станислав забрал приказ у парня и повернул его за плечи к выходу из школы, где последние пару месяцев содержались великие князья, которые вслед за императорской семьей были посланы на Урал. В особняк Ипатьева их не допустили, а отправили в Алапаевск, находящийся в 150 километрах от Екатеринбурга, где и находились до сего дня. Селимский показал рукой в сторону князей, и солдаты двинулись к ним. Со стороны охраны сопротивления не последовало. Парочка возмущались, но им в лицо был протянут «приказ свыше» и вопросы отпадали сами собой. Всего в 12-ти километрах от города уже находились шахты. Пару часов назад прошелся дождь, после которого земля еще не успела высохнуть, а воздух было легче вдыхать, чем сухой, который обычно бывает в середине лета. Это лето было жарким, даже знойным. Дожди были крайней редкостью, но если и были, то проливные. Самым «буйным» о пути к месту казни, успело прилететь чем-то тупым по голове, из-за чего те то падали в оброк, то возмущались еще больше и громче. Станислав показывает рукой мол «выгружайте», что солдаты и сделали. В приказе, пришедшем пару дней назад, значился пункт: «Жалость не проявлять. Мужчина, женщина, ребенок или старик –разницы не имеет. Не дать ни одному уйти. Не оставить ни одного Романова.». Станислав не знал, что Московский мог сделать с ним и с «другими соратниками» которые вызвались на это, если бы те провалили это задание. «-Раз взялись, то сделайте все и даже больше.» - отчеканив, Юрьевич выставил их за дверь. И теперь он тут, перед ним 5 бывших великих князей и одна уже бывшая княгиня, которых ему поручено убить. Все они кровные родственники уже бывшего императора. Уралов уже сделал свое дело –убил пару часов назад императорскую семью, теперь и его очередь. Половина были ни в полуживом состоянии, ну уж точно оставалось им недолго. Очередной раз махнув рукой, но уже в сторону заброшенной шахты, которой не жалко лишиться. -Несите. – сухо приказал Селимский. Окрестности наполнились криками и молитвами о спасении. Опять же, «самые буйные» грозились что такая выходка просто «просто так с рук им не пойдет!». «Вы, щенки, не понимаете с кем вы связались!» хрипло и еле-еле доносилось с глубины шахты. Сейчас, для большинства этих мучеников, та ссылка в Сибирь, о которой говорилось ранее как о мере «наказания?», казалась раем. Да, с переломанными костями, проломленным черепом, на дне какой-то шахты и ссылка в Сибирь в какую-нибудь еле стоящую избу, была схожа с божиим благословением. Что было дальше Станислав не помнит. Последнее что осталось у него в памяти, то как отдавал приказ о подрыве шахты. Пальцы схватились за волосы, а ладони прижимались к ушам, чтобы не слышать предсмертных криков отчаяния. Не зря говорят, что они самые громкие. -Помогите!- раздавалось все громче и громче. - Прошу, спасите! «Я ничего не слышу» -крутилось в голове. Но огонь все разгорался и становился выше, поднимаясь ввысь. Запах горящих деревянных балок на дне шахты, еле чувствовался на фоне сладковатого запаха нитроглицерина и паленой плоти. И молитвы, что сменились истошными криками еще живых, все равно доходили до ушей Селимского. Он не помнит, как ушел оттуда, но приказ о ложной телеграмме в Екатеринбург «что князья были якобы похищены неизвестной бандой, совершившей налёт на школу, где они содержались» все же отдал. Ни один проливной дождь не смоет кровь с его рук. Ни один проливной дождь не погасит огонь, вызванный взрывом нитроглицериновой бомбы. Ни один дождь больше никогда не услышит их криков. «Я ничего не слышал.» - это и будет его оправдание. Спина, плечи, руки и ноги истошно гудели от напряжения. За дискомфортом от перенапряжения мышц, шла нарастающая с каждым шагом вперёд боль. Боль, которая из легкого дискомфорта выросла в ощущение что еще одного движения тело не выдержит. Боль, которая так и нашептывала «Ну же, выкинь его здесь и забудь...». Нет, нельзя. Ее задача отнести его куда дальше, куда только можно. «Закопай его там, где никто кроме тебя его не найдет, Пермь.», каждое вспомнившиеся, сказанное грубым басом, слово из того приказа глухим гулом отдавалось в висках. Нести тушу, которая в два раза больше чем сама Камская, было вынужденной мерой. Белогвардейцы уже подходили к Уралу. То, что кто-то приехал поздно в лес, могло вызвать заинтересованность, которая была не к чему, а так в ночной мгле Аню почти не видно. Единенный источник света для нее была керосиновая лампа, и то которой уже могло не хватить на дорогу обратно. Мокрая земля становилась еще мягче из-за очередного проливного дождя. Идти по такой, даже без трупа императорского брата на плечах, было тяжело. Ноги проваливались по щиколотку, а то и по колено в мягкую землю. Что говорить о том, что копать напитанный водой грунт, больше напоминавший плотную, местами еще не размытую грязь, было невозможно. Камская скинула бездыханное тело с плеч, даже не взглянув на него. Ничего хорошего, вселяющего надежду на лучшие времена в нем она не увидит. Его лицо, на котором застыла гримаса ужаса показало, что все мы смертны. Будь ты крестьянином, ученым в Петрограде или императорским близким родственником, все это не важно –рано или поздно и ты умрешь. Но что ты оставишь после себя? Это ты решишь сам. Лопата вызывалась в вверх, и резко опускать в землю, после скидывала в другую сторону, попавшую в нее землю. То ли через час, а может и два горка рядом с выкопанной ямой стала в разы выше. Штанины брюк, рукава пиджака и руки было полностью или частично покрыты грязью. Рыжие волосы липли к щекам и лбу, то ли из-за слез, которые лились сами собой, то ли из-за пота, который выступил мелкими капельками на лбу, то ли из-за ливня. Сама погода плачет, по душам, жизням, голосам ушедших не по своей воле. -Я никому… – тихо бормотала Камская. – ничего не скажу. Аня еле-еле вылезла из ямы. С ватными руками и ногами, провести такой трюк без повреждений маловероятно, но Камская смогла. На середине, когда яма уже была чуть ниже макушки Камской, у той появился страх остаться там. Будто сейчас она не сможет вылезти отсюда и останется тут навсегда. Страх остаться тут сдавливал и выбивал из грудной клетки и так редко поступавший в нее воздух. Меньше чем в 7-ми метрах, все еще лежал труп, который «полежал» уже два дня точно. И ожидать от где-то подгнившего тела приятного аромата не стоило. Кожа на нем была уже не бежево-розовой и местами румяной, а голубоватой, а местами где раньше был румянец –синей. Глаза специально закрыли, так как во время смерти от выстрела в висок они были широко раскрыты. Выбравшись из «земляной тюрьмы», Аня встала и потянула спину, тем самым услышала характерный хруст лопающегося воздуха, находящегося между позвонков и всех суставов в организме. Но это не помогло хотя бы слегка уменьшить боль в спине. Тащить на себе холодное и бездыханное тело человека, который в полный рост почти что две средних русских девушки –неописуемо тяжело. Особенно когда в нос ударяет этот гнилой запах разлагающейся плоти. Был момент, когда из какого-то ранения потекла струйка холодной, местами свернувшейся, даже уже сухой крови. Аня не знала, как остановить эту кровь, которая уже успела испачкать плечо ее пиджака и просочится на белую рубашку, единственное что она могла сделать так это заткнуть отверстие из которого текла кровь платком, который лежал во внутреннем кармане того пиджака. Быстро запихав туда смяканый в несколько слоев белый платок, тот в тот же момент начал окрашиваться в алый, но к счастью остановил кровь. Оставаться тут надолго, желания не было. Камская быстро скинула труп в яму и начала закидывать сверху той землей. Эта часть задания шла намного быстрее и легче. Трупный запах постепенно, с переменным успехом отступал. Главное было хорошо придавить и не оставить даже минимальной горки, которая бывает на свежих могилах из-за того, что земля еще не успела опуститься, что бы при всем желании никто не мог его найти. Специально для более хорошей маскировки, она оставила парочку клочков травы, чтобы после обратно посадить их на место. Закончив «свое дело», Камская сунула под левую руку лопату и взяла в правую еще не погасшую керосиновую лампу. -Я, никому ничего не скажу- не оборачиваясь, ушла Анна Камская.