Вопрос с пристрастием

      Хэйдзо хочет выебать Кадзуху в рот, и это пиздец какая проблема. Потому что Каэдэхара Кадзуха выглядит таким, знаете, возвышенным и поэтичным, с грустными мечтательными глазами, смотрящими вдаль. Даже имя его похоже на песню осеннего ветра, подкидывающего вверх и кружащего в танце тысячи красных кленовых листьев. Его губы созданы для того, чтобы читать прекрасные стихи о вечной любви и подносить к ним бокал с дорогим вином. Как в такие губы можно совать свой бесстыжий член?       И как всё-таки хочется совать, вставлять, впендюривать, вбиваться — Хэйдзо взрыкивает от испепеляющего его желания. Можно, конечно, попробовать для начала членом поводить, погладить, приголубить, приласкать, но потом обязательно войти в этот зовущий рот до самого основания, игнорируя боль в неловко задетой зубами уздечке, до самых напряженных, сжавшихся в предвкушении судороги острого наслаждения яиц.       Чувствовать, как влажное горячее горло плотно обжимает чувствительную головку, чуть не теряя сознание, когда Кадзуха пытается сглотнуть. Увидеть, как его гордые глаза заволакивает дымкой похоти, как слезы наворачиваются на них, когда он ощущает столь глубокое проникновение. Быть единственной причиной его слез, никто и ничто больше не смеет заставить его плакать. Двигаться глубже, лаская членом нежное горлышко, добиваясь от него всё более громких и частых стонов. Пусть из этих стонов он сложит свою самую божественную музыку, которую не исполнял никогда и ни для кого в жизни, кроме Хэйдзо.       Сжать его волосы, прижимая к своему паху, трясясь от вожделения. Заполнить его горло своим горячим семенем, оплодотворить его рот своим медовым напитком, чтобы каждое будущее слово, каждый звук, выходящий потом из его рта, каждый выдох, содержал его, Хэйдзо, частицу.       Упасть перед ним, ошеломленным, задыхающимся от чужой спермы и своих слез, обессиленно на колени. В пах его уткнуться, вдыхая запах горько-пьяный, слушая его дыхание, похожее на рваный шорох волн, все больше дурея. Окончательно сойти с ума и содрать с него одежду, сразу забирая в рот теплый нежный член, который неровно и послушно отзывается на жадные посасывания. Втянуть щеки, обволакивая напрягшийся ствол, присасываясь голодным зверем. Отпустив, дразнить языком беззащитно чуткую головку, облизывая по кругу, проникая в губки уретры, и вновь заглатывать до самого корня так, чтобы рычал, чтобы в волосы ему вцеплялся лихорадочно, чтобы скулил самые грязные непристойности своими поэтичными губами. Поглотить все, что выплеснется из него. Никому, даже земле — ни капли, все принадлежит только Хэйдзо.       В Хэйдзо неправильно и противоречиво все. Внешность не соответствует характеру, одежда — должности, слова — делам. Это милое улыбчивое личико ввело в заблуждение не одного нарушителя закона, столкнувшегося с безжалостной бульдожьей хваткой детектива. Он единственный в отделе носит не форму, а безумный прикид ведьмака из диких земель, умеет непринужденно смеяться, взрываясь внутри от злости, и разбивать ногой лица в состоянии глубокого медитативного умиротворения. Его словам невозможно верить — привычка запутывать всех вокруг давно стала его натурой.       А Кадзуха даже выглядит целым, правильным, гармоничным — от красной прядки на пепельных волосах до подошв своих самурайских сандалий. Он всегда говорит, что думает, и делает, что говорит — до сих пор такой по-детски невинный. Не той невинностью, какой обладает первозданный снег, лежащий на вершине недосягаемой горы. А той непреодолимо манящей, какая есть у покрытых хрупким осенним льдом лужиц. Вряд ли найдется такой человек, который удержится, чтобы не наступить с хрустом на прозрачную корочку ногой, наблюдая как разбегаются трещины. Но можно ли позволить себе испортить, даже невесомым прикосновением руки, что-то, столь неповрежденное, как Кадзуха?       Настолько чистое, что тянет неудержимо оставить следы на его нетронутом теле. Засасывать его кожу так, чтобы потом несколько дней красовались сочные отметины, как ордена, как почетные награды победившему сердце детектива, лишившему последней крупицы соображения его гениальный мозг. Кадзуха должен взять ответственность за это, должен стать помеченным, словно преступник, персональный преступник Хэйдзо, переступивший его личные границы, наступивший на сердце своей тонкой холодной ступней.       Искусать до крови его ключицы, уподобляясь полностью обезумевшим психопатам, подобных он сам упекает в тюрьму. Но судить его за это вправе только Кадзуха, и пусть он приговорит его к бессрочному заключению в плену своего тела, Хэйдзо согласен принять приговор, он не будет писать апелляции и отправится отбывать без права переписки.       Оттрахать его жёстко прямо в кабинете следователя, грубо нагнув над столом, коленом разведя широко в стороны его блядские стройные ноги, и пусть думает, сработает ли автоспуск фотоаппарата, что стоит в шкафу. Пусть искусает в кровь губы от невозможности сдерживать крики, боясь быть обнаруженным. Пусть весь отдел потом перешептывается, что Хэйдзо опять перегибает с методами допроса.       Зачитать ему его права: «Вы имеете право хранить кричание. Всё, что вы произнесете, может и будет использовано в сексе. С этого момента вашим допросом буду заниматься только я, услуга оплачена на жизнь вперед. Вы понимаете свои права, Кадзуха?».       Испытать наркотический кайф от ощущения полного контроля — прижатый к столу выглядит таким беспомощным, податливым. Почувствовать, как трепетно его размазывает, как ведет от подчинения и предвкушения. Удерживая одной рукой заведенные поверх головы и сложенные кисти, зубами можно впиться в загривок, второй же рукой заставить Кадзуху звучать, поглаживая его член, забавляясь с яичками и ныряя бессовестными пальцами в подающуюся навстречу развратную дырочку. Не только поэт умеет зачаровывать своей игрой на инструментах, Хэйдзо тоже великий музыкант, такую симфонию сможет исполнить на его теле, заслушаешься.       Обязательно дождаться, чтобы начал умолять, чтобы стал упрашивать принять его деятельное раскаяние, и предложить принять кое-что другое. Ввести член протяжно, замерев, давая привыкнуть, ощущая под собой дрожь возбужденного тела, наблюдая, как тонкие пальцы впиваются в край стола. Продолжить хлёстко, резко, закрыть ладонью его рот, из которого вырываются слишком громкие всхлипы, ощутить язык на своей ладони, удивиться взрыву нежности в своем сердце, слиться в единый комок оголенных нервов и одновременно разложиться на атомы, собираясь заново уже в нечто новое, совместное.       Каэдэхара Кадзуха — совершенный, как историко-культурная ценность, драгоценный, как общенациональное достояние. Так откуда у законопослушного детектива взялась такая преступная тяга к присвоению народной собственности? К присвоению и растрате со всеми отягчающими, можно по предварительному сговору, желательно в особо крупном размере, и обязательно с рецидивом. Да, Хэйдзо — неисправимый преступник. Но, господа присяжные, только посмотрите на притягивающие движения этого Кадзухи, взгляните, как соблазнительно его забинтованные пальцы обхватывают рукоять меча, послушайте его смех, который биение сердца превращает в убиение, и примите верное решение. Разве Хэйдзо сам не является жертвой? Разве не заслуживает он особого снисхождения и наказания в виде исправительного секса с объектом преступления?       Каэдэхара Кадзуха. Буквы его имени уже содержат слово «Да», причем дважды.       Первый раз он ответил «Да» на просьбу помочь с расследованием.       Второй — на предложение пообедать вместе.       И Хэйдзо почти уверен, что Кадзуха попадется в ловушку трех «Да», когда сыщик спросит: «Могу я поцеловать тебя?»