Я никому ничего не скажу

       Слезы текут ручьём, смешиваясь с грязью и кровью. В детстве Аня часто плакала: из-за мамы, из-за глупых девчонок, которые смеялись над её веснушками и рыжими волосами, из-за каких-то глупостей, что казались тогда огромными проблемами. Сейчас все по-другому: Аня совсем не маленькая девочка, и проблемы сейчас вовсе не глупые.       Она до сих пор помнит, каким он предстал перед ней: лицо, скривившееся от страха, застыло в мученическом выражении, от тела уже несёт гнилью, но он будто все ещё жив. Был жив, дня два назад. Всего два дня? Столько времени требуется для революции?        Ещё одного Романова больше нет. Вместе с ним умерло и что-то в рыжей, невинной голове. Что-то, что из-за смерти не делало её больше невинной.        Гроза, сильнейшая гроза, свирепый ветер и пустота, абсолютно ничего. На душе пусто и от чего-то тяжело одновременно. И холодно, жутко холодно. Она не слышит ни своего плача, ни лопаты, которая вонзается в землю, будто в чью-то плоть, ни ветра. Кажется слух покинул её. — Спрячь его, Пермь. Закопай его там, где никто, кроме тебя его не найдёт.        Горсть за горстью тело поглощает не земля Русская, а тьма, смешавшаяся со слезами, дождём и кровью, от которой теперь и вовек не отмыться. Никогда не отмыться. — Ты ничего никому не скажешь. «Я ничего никому не скажу». Она просто не сможет сказать, для неё этого дня не существует, он навечно забыт, хоть и останется навсегда в её голове. В этот день она потеряла дар речи, навсегда. Больше никогда не сможет говорить. Это больше не слова, это просто звуки.       Конец. Она закончила свое страшное дело. Она выполнила приказ. Она большая молодец. И никто, ничего не узнает. Теперь ничего не остаётся, только реветь, кричать, что есть мочи. Но только никто не услышит. Кажется, гроза усиливается. — Аня, что произошло? Может расскажешь нам? «Я ничего никому не скажу.»       Земля уходит из под ног. Это больше не поле, это болото. Болото, где, кроме императорского брата, похоронены боль, невинность и голос. Голос маленькой девочки, что скорбела о матери, и ненавидела свой внешний вид. Навсегда здесь, и никто, даже сама маленькая девочка, не найдёт его. Ведь она тоже здесь, тонет в этом же болоте. — Земля вызывает Камскую Анну, приём, как слышно? — хриплый, хоть и прикрытый усмешкой, но все-же обеспокоенный голос вырвал из воспоминаний. — Хреново выглядишь, Ань... То есть, ты хорошо выглядишь, просто... Ты не заболела, бледная какая-то? — Всё хорошо — не очень внушает доверия её интонация, но это все, что она может произнести. — Точно? Юра прав, ты бледная, точно все хорошо? — ладонь Кости тянется к её лбу, чтобы оценить её температуру. Знал бы он насколько ей сейчас холодно, никогда бы не притронулся к ней — Тебя точно ничего не беспокоит? Ты же знаешь, ты можешь нам все рассказать. — Всё правда хорошо. Я в туалет отойду. Вы без меня не смотрите, хорошо? — не дождавшись ответа, практически убегает от того места, где буквально минуту назад, она вспоминала несуществующий день. — Может в городе что-то не так? Кать, глянь новости, или погоду.       Голос бьёт по ушам так, что кажется, будто голова сейчас расколется, свет в ванной режет глаза, будто они сейчас и вовсе сгорят. Снова солёные слезы, во рту вкус металла. А в зеркале отражается не та жизнерадостная девушка, а маленькая девочка, которая безнадёжно тонет. — Ужас какой... — Че там такое? Взорвалось че? — В Перми домам крыши сносят, на улицу опасно выходить, гроза сильная. Как в тот несуществующий день, когда маленькая девочка потеряла голос, но она ничего никому не скажет.