Глаза смерти

Когда смерть подкрадывалась особо близко, буквально на расстояние в пару сантиметров, он чувствовал это. Чувствовал леденящее дыхание сакрального существа, безобразного сгустка тьмы, облаченного в темную мантию, видел его свечение, ощущал его тяжёлый, долгий взгляд, которым тот буквально пригвождал его к полу. Он касался лица, но вместо привычной мягкой кожи ощущал подушечками пальцев кровь, текущую вместо слез, и в такие моменты он чувствовал непроглядную пустоту внутри. Словно кто-то шпателем выскреб оттуда всё, что могло бы помочь ему идентифицировать самого себя — изувеченного сосуда для чего-то вроде души — как человека. Как живое существо, а не грязную куклу, которой годами управляли, дергая за разные ниточки. Зеркало криво-косо демонстрирует увядшие глаза, нелепо отросшие волосы и кровь, кровь, кровь. Она повсюду, она кусается и обжигает когда-то блестевшую здоровым румянцем кожу, зудит и убивает, убивает, убивает. Она поглощает каждую клеточку его души и тела, она магмой бежит из глаз, когда он, блять, понадеялся наконец-то ощутить соленый вкус собственных слез. Но это все — давно забытые мечты. Сейчас его единственной целью было не сгнить здесь как последний мусор. Он хотел умереть не здесь, точно не здесь. Не в этих стенах, воняющих прошлым, воняющих предательствами, родительскими криками и его собственными воплями, когда невмоготу становилось терпеть боль, разрывающую тело. Разрывающую его самого. Он, казалось, рушился по миллиметру в сутки, сгорал, испепелялся, теряя свой привычный облик, свою детскую непосредственность. Все его детство было сожжено вереницей отвращения, криков и насилия; оно было окрашено в кроваво-красный и непроглядный чёрный; оно впиталось в половицы и теперь скрипело, скрипело, напоминало о себе надламывающимся по ночам голосом и выворачиванием костей в ванной, лишь бы заткнуть собственные уши и не слышать, не знать, не понимать, не ощущать, не жить. Ему не было страшно умирать. Его пугала не смерть. Он боялся, что перед смертью так и не взглянет ему в глаза в последний раз, болезненно-криво улыбнувшись из последних сил. Что не признается в том, как сильно и искренне действительно любил, как обожал встречать вместе рассветы и делать вид, что проблемы растворяются в воздухе так же легко, как сигаретный дым. Но смерть постепенно одерживает верх. Она царапает руки и лицо, впивается длиннющими когтями в спину, мышцы, загоняет свою тьму под веки, бесновато кривя углы рта и щуря косые глаза. И он выдыхает в последний раз, отходит от зеркала и вообще выходит прочь из ванной комнаты и направляется в свою спальню, с ободранными обоями и сгнившими потолками. Он распахивает настежь балконную дверь, делает пару уверенных шагов к окну и, обхватив слабыми длинными пальцами оконную раму, с ледяным спокойствием выпрыгивает вниз, навстречу тишине и… …и ей. Смерти. В какой-то момент полёта он чувствует, как скапливается в глазах влага, а не кровь, и не может сдержать улыбки, когда соприкасается с замороженным ноябрьским воздухом асфальтом. Она качает головой, устало вздыхает и навсегда забирает очередную жизнь. Кровь багряным пятном пачкает землю вокруг. Красный — явно не его цвет.