А на асфальте цвела вишня ярко красными бутонами

За окном завывал ветер, треща сухими ветками замёрзшей вишни. Её, жёлтым светом разрисовывал уличный фонарь.Он купал нежное растение в жёлтых красках, пускал под кору частичку света, заставляя его оживать. Под тонким слоем льда блестел искусственный лучик, мерцал мелкими радужками на фасаде дома напротив,создавая яркие узоры. Это нравилось Хёнджину с детства. В его глазах скопления света создавали вселенную, с каждым днём она была все больше — поглощала его все глубже. И он, до безумия в детских зрачках смотрел на вишню, что создавала для мальчика звёзды. Они освещались фонариками и приходили с дождём, когда маленькие капельки, застывшее на коре бликовали на солнце: были яркими в самые солнечные дни, немного синеватыми, когда тучи закрывали небо от чужих глаз и переливались цветами, когда лужи украшали улицы города. Это было редкость, но это только привлекало мальчика, что каждый день сидел у окна, пытаясь записать в память незамысловатые узоры на стенах. Когда шёл снег и мороз посыпал все вокруг белым сиянием, вишня заворачивалась в белый иней, а цветные радужки исчезали. Хвану казалось это удивительным. Тогда он осматривал сквозь окно застывший на ветках снег и восхищался силой тоненьких прутьев. Иногда она была похожа на колючего ёжика, чьи снежные иголки кололи пальцы до крови, завораживали и заставляли тянуться всё ближе и ближе, до тех пор пока алые пятна не окроют маленькие следы на дорожке.Они словно кристаллики, высвечивали крупинками света и немного слепили глаза белым окрасом. Если подойти ближе и приглядеться, на них было бесконечное количество узоров, и сколько не смотри, не высматривай,они все были разными и найти хотя бы два похожих мальчик не смог. Это казалось мальчишке бесподобным и таким совершенным. Когда Хёнджину исполнилось двадцать два он встретил Минхо. Он был на два года старше и он... Он в точности олицетворял ту самую вишню, в которую когда-то влюбился пятилетний мальчик. Минхо казался божеством, хотя таковым не являлся. Он был холодным, отчуждённым, просто делал то, что ему положено делать, казалось, даже не обращая внимания на энергичного мальчика, что бегал вокруг да около, что-то напевая под нос. А когда заметил — отпустил всё на самотёк, оставляя ребёнка плясать вокруг так, как тот сам и хотел. Его глаза были цвета красного дерева, они бликовали так же, как застывшая морозная пелена на ветках, когда их освещало солнце. Словно вот-вот слезы потекут ручьем и затопят всё вокруг. И Хёнджина затопило. Он с каждым днём смотрел как яркие дети солнца отражались в его глазах, создавали на душе Хвана мелкие узоры, поглощали и заставляли прикоснуться к себе. Но поймать их невозможно, так же как и солнечных зайчиков. Они — иллюзия, что приходит и уходит в отложенное время, и сколько не пытайся, их свет никогда будет пойман.Он уйдёт. Остаётся только смотреть. Хёнджину же казалось благословением свыше даже такая возможность. Минхо ничего не делал сверхъестественного, возможно даже слишком ничего не делал, но создавал для Хвана целый мир, в котором тот мог дышать полной грудью, не опасаясь даже самых лютых морозов. Он знал, что в такие морозы Минхо может запустить блики ещё ярче, возможно он увидит иний, и тогда любовь Хвана заполнит все чаши весов, заставит их замереть, даже если они когда-то и колебались. Ему казалось, он его спасёт и тот с нетерпением ждал оповещения от Минхо, будь оно каким угодно, лишь бы было. А Минхо писал. Писал о чём угодно, интересовался делами и работой, семьёй и хобби, и каждая буква в отправленном слове делала улыбку на лице мальчика ещё шире. Заставляла чувствовать себя особенным для Минхо. Он заставлял Хёнджина улыбаться делая совершенно простые вещи, а тот, в свою очередь, готов был отдать всего себя, лишь бы яркие блики в глазах этого парня не прекращали сиять. Они сияли для него, он знал это и чувствовал в каждом случайном прикосновении рук, в каждом вздохе и выдохе. Он был полностью поглощён Минхо, полностью жил им, так же как когда-то маленький мальчик жил день ото дня, чтобы посмотреть на сияние вишни. Он замечал в нём все. И с каждым наблюдением, с каждой новой деталью, ему казалось,что тот всё больше напоминал ему любимое растение. Его волосы развевались на ветру, делились на прядки и бились друг о друга, когда ветер был особо сильным. Это несло за собой мягкий цветочный аромат шампуня, что тоненьким слоем оставался в носу, и Хёнджин готов был вдыхать его вечно. Он с трудом мог вспомнить запах той вишни, но был уверен — он был бы таким же, как Минхо. Лёгким, мягким и спокойным словно весна. Минхо позволял делать с собой что угодно. Никогда не сопротивлялся объятиям или поцелуям, когда Хван в этом нуждался, но сам никогда не был тем, кто обнимал первым. Даже тогда он казался Хёнджину восхитительным, ведь с каждой секундой в объятиях он чувствовал себя маленьким мальчиком, обнявшим невысокое дерево. И ему до ужаса нравилось это чувство. Возможно даже слишком. Мальчик всё больше забирался на вершину дерева, совершенно не боясь упасть. Рядом с Минхо было спокойно. Он шатался, ломался, но защищал ребёнка от ветра, широко расставив объятия во время грозы. С каждой секундой они становились всё сильнее, полностью обхватывали и не отпускали пока не появиться радуга. А Хван молился, чтобы это продолжалось как можно дольше, а радуга не появлялась круглые сутки. Он замечал каждое изменение в лице Хёнджина, так, как будто это было чем-то из ряда совсем элементарного и простого. В такие моменты Хёнджин был готов распустить всех бабочек, что таились в нём годами. И он это делал, каждый раз заставляя их порхать рядом с Минхо. Они познакомились в начале мая, и Хёнджин ненавидел судьбу за то что та не свела их на несколько недель раньше — когда цвели вишни. Тогда, он бы поймал лепесток из дерева Минхо, и загадал желание быть с ним всегда. Чувства, что таились в сердце, терзали Хвана каждый день, они пробуждали в нем столько любви, сколько он был не способен отдать. Но он пытался, отдавал столько сколько позволяло ему время, и будь сутки хоть на час больше он бы без сомнения потратил это время на Минхо, полностью окутавшись в любви. В конце мая, Хёнджину казалось что он попал в сказку. Он точно помнил вечера в июле, когда мокрое дерево направляло свет, создавая неповторимые красочные пятна, что переливались на солнце. Это не прекращалось около месяца, тогда мальчик был готов пролежать на чёртовом подоконнике сутки напролёт, пытаясь посчитать каждый участок света на стене. Именно тогда он полюбил сезон дождей. Мокрый, покрытый мраком и тридцатиградусной жарой, он создавал на стенах дома иллюзию, которая останется самым ярким воспоминанием из детства худощавого мальчика. Он часто воровал отцовские резиновые ботинки и мамин прозрачный зонт, вылезал на улицу в самые дождливые дни и становился напротив солнца, морща лицо от ярких вспышек в глазах. Прозрачные капельки переливались цветами на плёнке зонта и кидали отражения куда-то на кирпичное здание, рядом с вишней. Они казались нереальными, только тронь и они распадутся, исчезнуть, оставляя лишь капельки себя в памяти. Он разглядывал их до тех пор пока они не испарились, а солнечные следы полностью исчезли из здания напротив. И улыбался. Улыбался так ярко, что позавидовало бы даже само солнце. Хёнджин создавал узоры сам, но те что удавалось делать ему, едва ли можно было поставить рядом с узорами сделанные деревом. Те были бесподобны. И Минхо был бесподобен. Он поглощал в себя все плохое, полученные из мира капельки дождя и превращал их в радужные потёки, что так нравились чёрноволоссому мальчику в папиных ботинках. Минхо словно был создан для этого. Создан для Хёнджина. Отдавал ему только хорошее, в то время как Хван делился с парнем всем спектром эмоций, будь то боль, ярость или гнев. Он отдавал ему всё без остатка.Никогда не скрывал своих чувств от других. Минхо же, никогда их не показывал. Это было главным отличием Минхо от Хёнджина. С детства Минхо было едва ли возможно увидеть с друзьями. Он был поглощён собственным миром, где существовал только он и Дэ-хо. Они играли, гуляли, делились секретами. Минхо твердили, что собаки не разговаривают, но он в это не верил. Дэ-хо делал это, каждый раз когда тявкал на ворон и гнался за кошками, пугая детей в округе. Он слушал все что Минхо ему говорил, а мальчику играющему с собакой большего и не нужно было. Он был единственным существом которому Минхо мог довериться, знал что тот никому не расскажет, знал что не предаст и будет его другом всю жизнь. Вместе со щенком он узнал о смерти бабушки. Сейчас он с трудом мог вспомнить её лицо, но он точно помнил запах бабушкиного хлеба. Она пекла его, только когда Минхо приходил. Он помнит как бабушка обняла его в последний раз, он чувствовал что-то неладное, но был слишком мал, чтобы понять. А через сутки она умерла. И будь проклят тот день, когда он об этом узнал. Щенок тогда выл, оборачиваясь клубочком возле плачущего мальчика, что сжимал колени дрожащими руками. Минхо же тогда казалось, что вот-вот завоет он сам. Он хотел, чтобы тот ушёл, оставил его одного, красного и опухшего от слёз,но каждый раз когда Минхо его отталкивал, тот прижимался сильнее, утыкаясь влажным носиком в ледяную кожу. И Минхо поддался. Завернул в объятия щенка и плакал, рассказывая о боли семилетнего мальчика.Впервые открыл себя кому-то настолько, хоть это и был всего-то клубочек шерсти, ничего не смыслящий и непонимающий.Но мальчику, он был ближе матери. Щенок смотрел на него словно он — весь мир, Минхо в ответ смотрел так же. Ему казалось, тогда вся вселенная сошлась только на нём одном. Так и было. Но Дэ-хо умер. А вместе с ним, умер и Минхо. Он отдал себя своему другу, а получил только маленькую коробочку с остатками щенка из рук плачущей матери. Где-то в глубинах сознания он слышал отрывке о какой-то машине и трассе, но они были слишком тихими, чтобы он смог их понять, а слёзы были слишком громкими. Они закинули коробку в землю, присыпая её глиной, вместе с сердцем плачущего мальчика, когда-то полюбившегося маленького щенка. С тех пор он не прикасался к животным, а собак обходил десятой стороной, меня игривых щеночков на пушистых котят. Хёнджин напоминал Дэ-хо — маленький, но великий. Так же ластился к груди, выцеловывал каждый сантиметр кожи Минхо. Прижимался когда было страшно и до бликов в глазах играл, словно был точной реинкарнацией его питомца. Мёртвого питомца. Но Минхо не верил в реинкарнацию. Так же как и не верил, что сможет полюбить кого-то. Он был прилипчив и такой же до чёртиков громкий. Везде находил приключения и совал свой любопытный нос, скулил когда ударялся о что-то и Минхо не удержался. С каждым разом позволял щенку касаться себя всё больше, и в конечном итоге войти в его жизнь. Там он и остался, поселился и затащил с собой всё на свете. Ему казалось это чертовски милым, но он знал что в конечном итоге Хвана погубит именно Минхо. Он вечно всех губит. Он хотел его защитить также, как когда-то защищал своего друга, но друга он не спас, а Хёнджина спасёт. Он обязан.Больше одной смерти он не выдержит. Хёнджин находил в Минхо спасение, смотрел на него с такой огромной любовью, которую Минхо даже при сильном желании, не мог подарить в ответ. Он только позволял тому любить,изредка одаряя заботой — это единственное что умел делать Минхо, не причиняя боли. Ему было хорошо с солнечным мальчиком, чья любовь парила в воздухе, и если присмотреться её совсем легко увидеть. Словно густой туман Хёнджин покрывал Минхо любовью, туго прижимал в объятия и плавился, когда тот поглаживал завитые пряди блондина. Ему было хорошо и он ненавидел себя за это ещё больше. С каждым днём клялся отпустить ребёнка, но с каждым прикосновением таял и забывал о обещанном. Минхо не понимал, почему мальчик так любил его. И никогда не поймёт.Он никогда не был тем кто воплощал фантазии Хёнджина в реальность, он никогда не умел сиять цветами и пускать солнечных зайчиков. Это делал Хёнджин. Он истощал свет и заполнял им мрак Минхо, каждую клетку его тела. Казалось у него было его достаточно чтобы заполнить весь мир, а он отдавал его только Минхо — вишнёвому мальчику, который не сумел полюбить лучик солнца, а только играл с ним, заполняя пустоту в своём сердце. Тогда Минхо пытался отдаляться, пытался не смотреть кристальными бликами на мальчика, старался что есть сил, чтобы не обнять когда тот плакал. Получалось из ряда вон плохо, он видел опухшие глазки, в них сверкали капельки росы каждый раз, когда Минхо преждевременно разрывал обьятия. Мальчик не понимал почему, от этого сильнее прижимался, пытался быть ближе, понять что происходит. Минхо же ощущал себя полным уродом. Он отвергал единственное светлое пятно в его жизни, а оно тянулось ручками, только дай согласие и оно наполнит тебя светом, прогонит тьму и останется с тобой до самой смерти. Только Минхо не нужно было это солнце, он не умел цвести так, как цветёт та вишня, о которой постоянно бубнил мальчик. Он умел только стоять и принимать всё что ему подносит жизнь. Возможно поэтому его так сильно полюбили — он никогда не сопротивлялся, никому. Хочешь любить — люби. Он видел в глазах Хвана бесконечную преданность. Настолько сильную, что казалось он не выживет без своей вишни. Его глаза напоминали чёрные бусинки, что когда-то так же смотрели на Минхо, бесконечно долго и до жути пристально. Он видел сколько чувств заполняло эти глаза, но не мог ответить взаимностью ни на одно из них, кроме как заботы. Он ощущал острую потребность защищать лучик солнца, делать его будни ярче, пускай и не совсем так как положено другим парам. Он ощущал привязанность, но никогда не смог сказать что любил. И никогда не сможет. Когда наступала осень, листья на вишне окрашивались в жёлтый. Мальчик не любил жёлтый, так же как и осень, но цвет которым окрашивались листья на вишне ему казался красивым.Вскоре они сохли а после и вовсе опадали. Мальчик и любил и ненавидел эту пору. Тогда тучи закрывали небо от солнца, а значит любимых бликов ему не увидеть, даже если пойдёт дождь. Осенью он ждал снега, он бы накрыл снежинками уставшее растение, окутал, как плед и защищал от ветра и морозов. Возможно тогда Хван бы заметил колючие снежинки, налипшие на коре, любовался бы их узорами и пытался бы сосчитать их количество. Он бы кружил возле дерева, слепил бы снеговика — чтобы вишенки не было скучно, пока мальчика нет рядом, а после бы шептал куда-то в ветки, о том что та скоро зацветёт. Минхо ненавидел зиму, зима никогда не была счастливой. Она только заставляла его смотреть на счастливых людей, покупающих подарки на праздники, а он терпеть не мог Рождество. Даже больше чем зиму. Мальчик подарил ему шарф. Он сказал, что связал его сам, сам купил пряжу и даже рассказал как соединить разные узоры воедино. Размахивал руками показывая с каким трудом тяжело сделать двойную петельку и сказал,что наполнил вещь любовью так же, как наполнял ею Минхо. В момент когда шарф окутал шею, Минхо почувствовал столько счастья, сколько не чувствовал даже с Дэ-хо. Ему казалось это невозможным. Он так не умеет, он был уверен. Но ему не показалось, а простой красный шарф, оказался самой теплой вещью на свете, окутавший шею в тепло, а сердце любовью. Тогда Минхо впервые сам обнял Хванову шею, сжал настолько сильно, насколько смог. Он чувствовал как что-то мокрое утыкается в шею, шмыгает и немного дрожит.Мальчик плакал, совершенно не скрывая собственных чувств, а Минхо казался он невозможным. Он прижимал губами шею и целовал её до тех пор пока боль не прожигала дыру на коже. Он чувствовал маленькие разряды током, они били так ясно, когда маленький мальчик забирался на коленки касаясь бугорка на штанах. Он думал это ничего не значит, просто влечение, но с каждый вздох выпущенный из опухших губ доказывал обратное. И Минхо опустил руки которыми пытался закрыться от солнца, позволяя тому ослепить себя светом. А мальчик, что всё время тянулся ручками к верхушке наконец-то дотянулся. Что-то невидимое поглощало Минхо, и тот очередной раз поддался, водя губами вдоль линии челюсти и слушая тихий скулёж, что вырывался из уст ребёнка, каждый раз когда рука касалась талии.Ребёнок был в восторге, он прижимался все теснее, заполнял каждый миллиметров между телами собой, а воздух — несдержанными всхлипами. Ерзал на коленках вишнёвого мальчика, что когда-то окрасил всю его жизнь. Маленькие ручки касались мятой рубашки в попытках расстегнуть круглые пуговицы, они дрожали, а ткань мялась всё больше. Минхо пытался унять эту дрожь дорожками поцелуев, отгоняя волнение куда-то прочь. Хёнджин клялся, что никогда не мечтал о таком. Он никогда не надеялся получить что-то подобное, как и будучи мальчиком, не надеялся услышать что-то от дерева. Он просто дарил тому то, что хотел, показывал то, что мог показать и ему этого было достаточно. Он хотел наполнить вишню любовью, так как умел, так, как когда-то запах розовых лепестков наполнил его жизнь, а яркие вспышки на стенах стали центром его вселенной. Совершенно безвозмездно, ему ничего не нужно было. Лишь бы Минхо позволял быть рядом хотя бы на миг. Тогда он сам того не понимая делал мальчика счастливым, просто своим существованием. Просто потому, что он есть. На Рождество Минхо подарил Хвану канарейку, а тот опять расплакался как ребёнок. Он помнил как мальчик рассказывал о чудных звуках исходящих из леса и каждый раз восхищался им, словно те были неземными. Он правда не понимал, почему звуки так нравились ребёнку, но тот восхищался каждый писком птицы. Весну Хван ждал с замиранием сердца, Минхо казалось если оно ещё раз замрёт, больше не начнёт стучать как прежде. И он был прав. Маленький мальчик собирал падающие лепестки , с каждым пойманным загадывал желание никогда не потерять возможность наслаждаться их запахом. Он кружил около ствола до самой ночи, полностью поглощённый в свои мысли. Не замечал даже любимые узоры на обшарпанной стене. Они меркли на фоне розового снегопада, что творило для него растение. Но лепестки сыпались слишком быстро. А время очень быстро забирало с собой самое лучшее, совершенно не жалея маленького мальчика. Он каждый год ждал тех нежных, лёгких словно воздух, лепестков. И каждый год радовался им, как впервые. Однажды их не стало. Однажды на месте вишни возросло здание, а чудный запах растворился в воздухе, так словно его и не существовало никогда. Однажды мальчик потерял зайчиков на стенах, а после и сам перестал сиять. И однажды он встретил Минхо. Он мрачно сидел на скамейке, совершенно не обращая внимания на людей вокруг. Ему показалось это знакомым, а вскоре он понял почему. Минхо не излучал свет, напротив — сеял мрак, а Хёнджину казалось это безумием. Он вдруг вспомнил о вишне, что когда-то так же вросла в место, стояла так же, не обращая внимания, совершенно одинока и полностью поглощена в свои мысли. Он захотел увидеть блики — направил лучик света, а мальчик даже не пытался их скрыть. После этого Хёнджин не мог остановиться, всё больше и больше пытался вызвать яркие вспышки, направляя лучик всё чаще. На Рождество Минхо подарил иней, он покалывал когда Хван прикасался и был одновременно самым мягким и нежным. Он пообещал, что когда-то зацветёт для него так же, как когда-то цвела вишня, одарит его теми эмоциями, которыми мальчик одарял его каждую секунду. И Хёнджин ему верил. А весну ждал больше чем когда либо. Блики в глазах Минхо сияли ярче, и Хвану казалось, что однажды он не выдержит и сойдёт с ума, полностью утопиться в их отражении. Они отражали мальчика, которого смотрящий даже не мог вспомнить. Он напоминал лучик солнца. А позже Хван понял — это был он сам. Маленький и беззаботный мальчик, который просто любил вишню напротив его окна, сияние радужных бликов и пение птиц. Март отпечатался в память Хвана куда больше, чем те нежные цветы на погибшей вишни из детства. Минхо оставил Хёнджину яркое красное напоминание о том дне, когда зацвёл. Он действительно зацвёл, — как и обещал — ярко и красочно. Но не цветами с дерева, а лужей на асфальте, в которой скапливались капли дождя. Они, красным сияли в глазах мальчика, что прижимал любимого к груди, обнимая. Фонари освещали грязное пятно и заставляло бликовать, почти так же как глаза Минхо на Рождество. Только сейчас краски были в разы ярче, а сердце сжималось совсем по-другому. Хёнджин вспоминал как сияла вишня из детства в тёмные дождливые ночи,ее освещали фонари почти так же, как и Минхо сейчас. Тогда он думал, что она оживала, сейчас же было в точности наоборот. Минхо мёртв, а фонари стали врагами, они заставляли мокрую трассу переливаться цветами, создавали почти такие же радужные потоки, что создавал Минхо когда-то для Хёнджина. Они освещали его вишню и создавали иллюзию, которую Хван когда-то любил. Солнечный мальчик всегда любил дождь, без него бы не было сияния на стенах, без него бы радужные кристаллики не могли бы переливаться цветами. Сейчас Хёнджин его возненавидел. Солнечный мальчик всегда любил вишню. И Минхо любил. Дождь мешался с красной жидкостью и наполнял ею все вокруг. В ней отражались звёзды. Хёнджин видел их настолько чётко, что готов был проколоть себе глаза, только бы вновь не видеть искусственные блики в глазах. Даже умирая Минхо окружал Хёнджина сиянием, хотя сам даже не верил в него. Он смотрел на потухшие глаза вишнёвого мальчика, они когда-то сияли. Они должны сиять всегда. Они не могут погаснуть. Сирены вбивались в голову и сеяли там сплошную боль. Они глушили сознание Хёнджина, а в нем бликами отражалась вишня. Когда-то он смотрел восхищаясь, любя, сейчас — болезненно. Хенджину казалось он и сам умрёт, жить без его солнечных зайчиков — равно пытке. Неподалёку проехало мёртвое тело, но оно уже не сияло, лишь отражало на мокром асфальте того, кто когда-то был центром вселенной. А после всё потухло, оставляя на радужках глаз секундное мерцание. Это было последняя яркая вспышка, что запомнил Хёнджин. Минхо всегда твердил, что ничего не делал для Хвана, что тот сам создавал всё. Он утверждал, что тот ребёнок, полюбивший дерево, был ярким лучиком который освещал капельки воды и создавал красочные узоры на стенах. Он рассказывал о том, что вода не создаёт цветов, так же как и дерево не может отпечатать их яркими зайчиками. Их создаёт только солнце, наполняя своими лучами и направляя куда тому вздумается. Хван создавал их сам, но никогда не верил в то, что он и был причиной своего счастья. Ему не нужны зайчики если нет того, кто сможет отражать их. Ему нужна была вишня. Ему нужен был Минхо, что в точности олицетворял ее. Но ту вишню давно искоренили, а Минхо больше не сможет радовать ребёнка бликами. Он остался один. Так же как и двенадцать лет назад — полностью опустошений и разбитый, листая в воспоминаниях фотоальбом ярких зайчиков на стенах. Но Михно был лишь вишней, а Хёнджин — бегающим мальчиком, создавающим блики. На полках лежали книги, на них тонким слоем оседала пыль, она была похожа на Хёнджина — такая же мягкая и воздушная, только дунь, тут же разлетится и исчезнет. Раньше Минхо называл его ребёнком солнца — ярким и сияющим, но что бы он сказал увидев его таким? Веснушки покрывали лицо напротив, они были похожи на солнечных зайчиков, что когда-то так нравились мальчику. Сейчас, он испытывал только отвращение глядя на темные капельки, рассыпанные на коже незнакомца. Он видел его каждый день после той цветущей весны, но так и не сумел запомнить имени. Незнакомец пытался помочь, искал дороги и пути, но можно ли помочь человеку который не хочет принимать эту помощь? Он напоминал Хвану прежнего себя ,— такой же сияющий и радостный, он будто неземной совсем. Раньше Хван не понимал Минхо, когда тот смотрел стеклянным взглядом на мир — только отражал его, но не видел. Сейчас он понял каково это и это чувство казалось ему слишком родным. Он каждый день смотрел в отражение в зеркале, и не понимал как когда-то оно могло улыбаться и смеяться. Сейчас он с трудом мог бы поднять уголки губ. Легкий стук прервал мысли парня. Он повернулся к клетке, в ней щебетала канарейка, подаренная вишнёвым мальчиком. Напевала неизвестные ушам мелодии, шумно стуча крыльями под железным куполом. Когда-то он любовался ею, её пением, сейчас — она напоминала ему события прошлого. Очень детально и красочно, иногда тошнотворно. Усеянное пятнами лицо повернулось, оглядывая зажатого в кресле человека: — И что же случилось с той вишней? — Она умерла, а я так и не увидел её цветов.