Сухоцвет

— A где же люди? – вновь заговорил наконец Маленький принц. – В пустыне все-таки одиноко… — Среди людей тоже одиноко, — заметила змея. Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

      Аэропорт встретил их воздухом сухим и пыльным, какой обыкновенно всегда бывает на широких, незащищённых от агрессивной погоды взлётных полосах и жухлых, до самой земли стриженных серо-зелёных полях. Не удавалось вспомнить перелёт: последние сутки, проведённые в салоне самолёта, как бы подёрнулись сизой дымкой. Не имея обыкновения спать в транспорте (хоть бы он провалился, этот ненавистный самолёт с его тощими большеглазыми стюардессами, маленькими окошками и слипшимся в комочки переваренным рисом), Ивайзуми мучался всю дорогу, с завистью глядя на свою мать, которая уютно расположилась у него на плече, заботливо укрытая пледом, предусмотрительно взятым Хаджиме в сумке ручной клади. Даже сейчас, стоя на выходе из здания аэропорта, она сонно клевала носом и поминутно крутила головой, глядя преимущественно вверх, чтобы найти тёмную лохматую макушку сына. Мерно гудел мотор автомобиля, унося троих – мужчину, его жену и сына – по магистрали Син-Мейсин всё дальше от Осаки, туда, в сверкающий яркими ночными огнями Кобе.

***

      Блеклый солнечный свет с трудом дотягивался до изголовья футона, пытаясь своими грубыми лапищами ухватить и отобрать у спящего остатки тёплой утренней дрёмы. Тот в свою очередь за них не слишком боролся, поэтому лениво продрал глаза и залип на полминуты, взглядом мутных от сна глаз вяло скользя по потолку к грубым холщевинам тяжёлых штор и обратно. Там, за шторами, пряталось широкое окно, в которое лихо барабанил дождик. С напряжённым выдохом лежавший сначала сел, а после поднялся на ноги и подошёл к окну, по пути осторожно разминая затёкшую шею. Хозяйским движением он распахнул шторы, впуская в комнату нежный сырой воздух, вдохнул его полной грудью и поморщился от примеси запаха прелых листьев, наполнивших горло и отдавшихся плесневелым привкусом на языке. Этот дождь был уже не первым за те дни, которые Хаджиме провёл на новом месте; буквально четыре дня назад он вместе с матерью впервые зашёл в их новую квартиру, уже обжитую отцом за время его пребывания здесь. И уже одна старшая школа отказалась от него здесь, ссылаясь на переполненность учениками. Ивайзуми вдохнул поглубже ещё разок и поднял взгляд на небо: всё, от крыши, видимой через добрый десяток этажей вверх, до горизонта, который ограничивался парой таких же крыш высоток напротив, было затянуто низкими, почти фиолетовыми, вихрастыми тучами. Дождь только набирал обороты и определённо обещал перерасти в затяжной ливень. Осушитель воздуха искать не пришлось, он стоял на прежнем месте: Хаджиме наклонился под стол и вытащил оттуда внушительных размеров бело-серебристое устройство, отчаянно плачущее влагой и выплёвывающее откуда-то малюсенькие болтики. Ивайзуми пообещал себе разобрать его и найти проблему сегодня же вечером. — Доброе утро, Хаджиме-чан! — выглянула из проёма кухни мать, услышав грохот ванной двери, признак пробуждения сына. Она держала в руках деревянную лопатку, испачканную в яичном желтке. Судя по запаху, она готовила омлет или яичницу, но запаха Ивайзуми не чувствовал и с трудом услышал мать из другого конца коридора сквозь шум воды. — И тебе, окаа-сан, — сипло отозвался он, сплёвывая чёрную пену угольной зубной пасты. На его взгляд, вкус у неё был просто отвратительный, но мать просто тащилась от всяких полезных штучек, поэтому двум мужчинам в доме приходилось мириться с бессчётным количеством самых разных тюбиков и баночек, коллекция которых периодически пополнялась, заставляя Ивайзуми – младшего и старшего – ужасаться от их растущего количества. Аккуратным движением Ивайзуми отодвинул один из них, какой-то жёлто-зелёный, чтобы ненароком не уронить его, взял в руки полотенце и принялся яростно тереть щёки и лоб, стараясь избавиться от остатков сна. В целом, это немного помогло, и из ванной комнаты он вышел уже не таким хмурым, каким зашёл. Кухня встретила его соблазнительным запахом какой-то пряной специи, которую, кажется, рассыпала мать; на столе стояла тарелка с омлетом (запаха которого Ивайзуми всё равно не чувствовал, как и до похода в ванную) и кружка с горячим молоком. — Сегодня пойдём в другую школу, — первой подала голос мать, ловко орудуя деревянной лопаткой. Той самой, испачканной в желтке. – Там, кажется, избытка в учениках нет. И выглядит она даже получше, пожалуй, хоть она и дальше от дома. При упоминании новой школы Хаджиме снова нахмурился: походы по длинным коридорам под заинтересованными взглядами местных школьников его совершенно не прельщали. Да и сами эти местные школьники были какие-то очень странные, начиная с поведения и заканчивая внешним видом, как парней, так и девушек. В старшей Отэмэ, куда они ходили в первый раз, ему совершенно не понравилось. Запланированный на сегодня поход в старшую Инаридзаки как-то вылетел из головы, и теперь, когда о нём напомнили, и без того мерзко-серое утро стало ещё более противным, чем было. До начала первого учебного семестра третьего года в старшей школе оставалась всего неделя. — А ты не можешь сходить одна, окаа-сан? — измождённо уточнил Ивайзуми, отламывая палочками кусочек омлета и пытаясь подцепить его. Упрямый кусочек выскальзывал из палочек, раздражая Хаджиме. — Нет. Ведь это тебя принимают в школу, а не меня, — начала строжиться мать, сурово взмахивая ножиком, из-за чего капелька сока от помидоров, которые она нарезала, попала ей на фартук. — Ведь директор и учителя должны с тобой познакомиться! А ты должен познакомиться с ними, — пояснила она и снова сосредоточилась на помидорах, жалобно чавкающих под тупым лезвием ножа. Мать уже успела несколько раз попросить отца заточить, наконец, ножики, на что тот отвечал благоразумным «Конечно, да... Завтра же вечером, непременно!» и обязательно забывал об этом, пока она не напоминала снова. Ивайзуми отчаянно зевнул прямо в тарелку и посмотрел на тонкую фигурку матери, погружённую в утреннюю суету. Она ещё, кажется, даже не искала себе работу, но очень хотела (поэтому по привычке суетилась с утра, подумалось Хаджиме). Объясняла это тем, что её Хаджиме-кун уже слишком взрослый, чтобы ей приходилось находиться дома ради него, и хотя оба мужчины были с этим глубоко не согласны (не с тем, однако, что Хаджиме достаточно взрослый, а с тем, что женщине необходимо работать, как считала сама эта женщина), она беззаботно не принимала их несогласие во внимание и ждала только момента, когда Ивайзуми будет принят в школу. — Рубашку надень ту, белую, — мать обернулась и опёрлась бедром о столешницу, — а не фиолетовую. Помнишь белую рубашку? — Наманикюренными пальчиками она нарисовала в воздухе треугольник, как будто полагала, что это поспособствует появлениям воспоминаний у её сына. Тот, в свою очередь, кажется, даже не пытался задуматься о вопросах столь неважных. — Она мала мне, — вяло отмахнулся было Хаджиме, но тут же получил полотенцем: влажная от вытираемых о неё рук тряпка прилетела в висок и упала на плечо, да так там и повисла, а Хаджиме только и мог, что поднять на мать взгляд, полный вопросительного недоумения. «Да что же с ней с утра... Переезд, что ли, так влияет?..», — с горечью подумал Ивайзуми, по-прежнему глядя на неё так, как будто ждал от неё пояснения такого странного действия, хотя оно даже не требовалось, просто она любила побросаться безобидными вещами в него и в мужа, когда была с чем-то не согласна. Вместо того, чтобы объяснять что-то настолько приземлённое, как полотенце, брошенное в завтракающего сына, женщина всплеснула руками, ругаясь на воздух и торопливо пошагала в сторону комнаты Хаджиме на поиски этой самой белой рубашки, которая, по её мнению, Хаджиме-куну была вовсе не мала. — Вот она! — Донеслось из другой комнаты. Хаджиме аккуратно снял полотенце с плеча, расправил его и определил ему место на спинке стула, чтоб оно сохло — и без него много влажности на квадратный метр. — Говорю тебе, окаа-сан, она мне маленькая. Последняя предпринятая Ивайзуми попытка отвоевать себе право идти в рубашке, которая не превратит его в человека, скованного без возможности вдохнуть полноценно, провалилась с крахом, когда по завершении завтрака он надел её. Особенно пришлось побороться с пуговками на груди: бедняги едва держались, когда Хаджиме расправлял плечи по просьбе матери, потому что «Осанка мужчины должна быть безупречной».

***

— Так значит, вы хотите учиться у нас, потому что Старшая Отэмаэ не взяла вас из-за количества учеников в классах? — Да. Да, именно так, нам так и сказали. Ивайзуми молча взглянул на толстого директора из-под сдвинутых вместе бровей. Тот производил впечатление человека весьма интеллигентного, хоть и выглядел, конечно, не очень. Прищурившись, Хаджиме перевёл взгляд на мать, боковым зрением замечая поворот головы директора в свою сторону. Обращение не заставило себя ждать. — Ивайзуми-кун, расскажите о себе, — мягко попросил директор, принимая позу максимально расслабленную. Хаджиме вздохнул, чувствуя, как сквозняк от распахнутого окна, проскальзывая в комнату вместе с нотками поздней весны, ласково облизывает прохладой лоб и скулы, легонько шевеля короткие волосы. «Здесь хотя бы не душно», — отстранённо подумал Ивайзуми, прикидывая параллельно, что бы такое сказать этому мужчине в иссиня-чёрном пиджаке с умильной застёжкой-паучком на галстуке. Отец, кажется, рассказывал, что это какие-то дорогие застёжки для галстуков и носить такие сможет не каждый встречный. Хаджиме отчаянно перебирал в голове все свои самые интересные достижения, и, как на зло, ни одно из них по его мнению не было достаточно увесистым, чтобы на него посмотрели с уважением. Ещё этот проклятый паучок...

***

      — Видишь, Хаджиме-кун, — обращение матери резало уши, когда она пыталась использовать его на людях, а не дома, — всё прошло хорошо! Ивайзуми на это только напряжённо дёрнул плечом, поправляя спортивную сумку Сейджо, с которой последнее время ходил везде. Она слегка поистрепалась, поэтому выглядела не слишком презентабельно, что, впрочем, ничуть не волновало владельца. Они с матерью уже были на пути к выходу с территории Инаридзаки, когда Ивайзуми услышал короткий отрывистый свисток и чей-то командный голос. Сердце сжалось от знакомого звука. — Видишь, Хаджиме-кун, — радостно всплеснула руками мать, что-то торопливо печатая кому-то в телефоне, тихо стуча ноготочками по экрану, — всё складывается как нельзя лучше! Полгода назад Ивайзуми-старший сообщил своей семье, что ему предложили работу в Хиого, в той же фирме, в которой он работал, только в новом филиале. С повышением зарплаты, разумеется. Уже в тот момент всё внутри у Хаджиме похолодело: работа в другой префектуре подразумевала переезд в другую префектуру, и никак иначе. А это в свою очередь означало кое-что ещё: переезд предстоял им всем. И противостоять этому не получится, не выйдет, не представится возможным — он всего лишь школьник, всего лишь второгодка старшей. В погоне за лучшим местом работы отец утащит их на край света. — Ну что, уезжаешь? — Хаджиме поморщился почти болезненно. Поздний вечер, они сидят на детской площадке, на карусели с облупленной синей краской и стараются не смотреть друг на друга, чтобы ненароком не начать делать или говорить что-нибудь не то. Голос у Ойкавы какой-то сухой, как будто вот-вот надломится, как веточка. Ивайзуми молча смотрит на носочки его кроссовок и кусает обветренные тёмные губы, беспомощно закрывая воспалённо-красные от ночных подготовок к тестам глаза. Ему говорить тут, в принципе, нечего, всё сказано за него одним ёмким риторическим вопросом от Ойкавы. Нет настроения кричать на него, потому что у них прямо на глазах сейчас рушится их совместная мечта — победа над Шираторизавой. Это почти можно ощутить в слабом шевелении воздуха. — Встретимся на Национальных, — зло скалится Ойкава. Он не скрывает своих эмоций, он открыто бесится, и это действует на Хаджиме так успокаивающе, что он расслабляется и смотрит на Ойкаву, в эти большие тёмные глаза, в которых плещется обида. Проявляет эмоции — значит, не оттолкнул прочь. Вся следующая ночь проходит дома у Ойкавы в комнате на втором этаже. У него, кажется, даже есть силы что-то рассказывать, тогда как Ивайзуми валяется на полу, головой на футоне, и устало перебирает пальцами его мягкие волосы. Ойкава не отстраняется, потому что не видит в этом ничего криминального и продолжает страстно, с жаром рассказывать Хаджиме о том, что теория, скорее всего, абсолютно верна, и все они — только часть какого-то большого организма. Ивайзуми не пререкается, только отстранённо слушает, зная, что потом с него этот бред спросят, как на уроке. Очень легко вот так, и совсем не страшно. Уже на следующий день самолёт уносит Хаджиме далеко из Мияги, оставляя за холодным бортом друзей, тренера, мечту и школу, пока под металлическим брюхом, блестящим от конденсата, проносятся целые города, скрываясь под мутными вязкими облаками.

***

— Сегодня у нас появился новый ученик. Представься, пожалуйста, — Ивайзуми внимательно посмотрел снизу вверх на высокого, хмурого учителя и тоже нахмурился, запихивая руки в карманы. Даже поворачиваться к новым одноклассникам не хотелось. — Ивайзуми Хаджиме, — тихо сказал он и повернулся к доске, торопливо выцарапывая кандзи своего имени на доске. Мел жалобно скрипнул, когда Ивайзуми надавил на него слишком сильно, и с едва слышным хрустом раскрошился в пальцах, маленькими крошками падая на пол около доски. Хаджиме тупо посмотрел на него, перетирая кончиками пальцев, поджал губы, положил его обратно и повернулся к классу. — Прошу прощения за то, что прервал вас, сенсей, — добавил он, глядя куда-то поверх голов ребят, которые в появлении новенького не были слишком заинтересованы и, кажется, что-то писали. Директор, проводивший Хаджиме до класса, кивнул учителю и скрылся за дверью, в проёме которой всё это время торчала его голова с покрасневшим, рябым лицом. Ивайзуми дёрнулся в приступе неприязни, но не изменился в лице. — Садись на свободное место около окна, — жестом пояснил преподаватель, взглядом провожая Хаджиме, торопливо шагающего в указанном направлении и старающегося, очевидно, произвести как можно меньше шума. — Скажи, в какой клуб ты хотел бы попасть? — голос у сенсея был бархатный и спокойный, и Ивайзуми показалось, что такой голос он уже слышал где-то в кино. — Волейбольный, — сдержанно отозвался Хаджиме. Шла первая неделя обучения в Инаридзаки, а он уже жалел, что самолёт не упал по пути в Хиого, и теперь ему приходится слушать этого странного мужчину с его странным голосом и смотреть в его ярко-голубые глаза, спрятанные за толстым стеклом очков в золотистой оправе.

***

— Да будет тебе известно, что!.. Брось, это не обсуждается! — закончить фразу не получилось: смех Хаджиме, глубокий, густой, шедший, кажется, из самой груди, эхом прокатился по длинному полутёмному коридору. Ойкава на том конце трубки тоже рассмеялся, но по-своему — гораздо более по-детски. Напряжение Ивайзуми как-то растворилось само по себе, и остаться под дверью волейбольного зала хотелось уже меньше. Хаджиме сбросил вызов, напоследок пообещав Ойкаве прилететь обратно в Мияги и вырвать ему его противный язык, сделал глубокий вдох: последнее время они с Ойкавой звонили друг другу в случайный момент времени и обсуждали всякую ерунду, вплоть до игры в "Я вижу". Ивайзуми такого не одобрял, но нельзя сказать, что у него в принципе был выбор. Чтобы просто так заявиться на тренировке, пришлось сначала поговорить с тренером, который, в общем-то, почти не расспрашивал, только сухо поинтересовался, где Хаджиме играл раньше и кем был. На словах "ас" и "вице-капитан" Ооми оценивающе оглядел Ивайзуми и чуть дёрнул уголками губ. Нельзя сказать, чтобы он не верил в это, но узнав, что команда Ивайзуми не выходила на национальные, скупо пожал плечами и сказал, по каким дням и часам тренируется команда. Ивайзуми в свою очередь прекрасно понимал, что лавры ему не светят и стоически проглатывал снисходительное отношение тренера. Проглатывал, чтобы сейчас оказаться здесь, лицом к лицу с капитаном этой противной Инаридзаки (по вечерам Ивайзуми надеялся, что, проснувшись утром, он узнает, что школа сгорела) и вызывающе смотреть в его равнодушно-спокойные карие глаза, не выражающие ничего, кроме уважительного интереса. Хаджиме от этого было противно. Во всей этой команде, в этих почти равнодушных (разве что с крупицей интереса) взглядах он искал, искал — и не мог найти — даже отголоска Сейджо. Одинаковые на вид близнецы, парочка скребущих макушкой потолок блокирующих, низкорослый капитан (ниже меня — злорадно подумал Хаджиме), и какие-то непонятные первогодки, шушукающиеся в сторонке. И всё же что-то не давало ему покоя, когда он, размявшись, как следует (за что удалось получить одобрительный взгляд от тренера), первый раз прыгнул на атаку, которую ребята отрабатывали до его появления. И Хаджиме понял, что это было, только спустя полчаса — играть в гляделки с плосколицым капитаном отнюдь не входило в его планы, когда он шёл сюда, в спортивный зал. (На самом деле совсем неправильно было бы называть Шинске плосколицым: большие выразительные глаза его то и дело останавливали взгляд на спине новопришедшего, но не затем, чтобы выручить из этого наблюдения что-то для себя, но затем, чтобы понять, что с этим новым игроком делать и куда бы его приспособить. Аккуратный, ровный нос, тонкие строгие брови и кожа, напоминающая больше бок фарфорового чайника, до того она была чистой и светлой, в совокупности делали лицо Киты абсолютно модельным и геометрически правильным). Комментарии от тренера, прилетающие ненароком в спину, Хаджиме не нравились, но спорить с ними он даже не начинал, молча выполняя указания. Только теперь он выяснил для себя, что поза для приёма у него, оказывается, хуже, чем у пьяного онни, учащемуся балету, что прыгает он как будто в бассейн, а не на атаку, и вообще необходимо сломать ему кисти рук, если он планирует заниматься волейболом в дальнейшем. Уже дома, лёжа на помятом футоне, будучи мысленно всё ещё погружённым в заковыристое домашнее задание по английскому, Ивайзуми, засыпая, заметил на периферии зрения что-то серое, полупрозрачное, сотканное из жалкой сизой дымки. Стоило приглядеться получше, и серость исчезла, оставляя у Хаджиме какое-то смешанное ощущение беспокойства и озлобленности.