Оранжерея

      Моя любимая, моя дорогая, Вы и представить не можете, как же я обожаю вас.       Обожаю каждую небольшую деталь, из которой вы состоите. Ваши руки, ваш голос, особенно сладкий шёпот, ваши слова, ваши знания, ваши волосы… Ваши глаза! Ваши чудные прелестные глаза, пленившие меня, как металические кандалы.       Почему-то я знала, что так быстро и необратимо к вам остыну. Даже не остыну - засохну.       Ваши глаза, ваши чудные глазки… Ни одному художнику в мире не дозволено положить штрих или замешать краску так, чтоб передать всю неизвестность и манящее безумство вашего туманного леса изумрудов. Ни одному писателю или поэту никогда не подобрать слов, чтобы описать шум леса и отдаленные крики влюблённых душ, потерявшихся в вашем взгляде.       Вашу пару бездонных озёр, так аккуратно и нежно расположившихся на вашем личике никогда и никому не удастся полюбить так сильно, чтобы эта никчёмная, ненужная любовь была достойна хотя бы одного вашего взгляда.       Что та багровая роза, оставленная на вашем столе в виде подарка когда-нибудь совсем лишится своих мёртвых лепестков и исчезнет.       Ах, Боже, я бы вечность разглядывала вас, будто вы достопримечательность, доступная не каждому туристу. Но точно ли я — тот заядлый исследователь, пробирающийся к каждой, даже самой неприметной диковинке, которому выпала возможность изучить и вас?       Несложно, - даже без боли. Постепенно, опадая на деревянный стол, обложенный моими стихами на помятой от слёз бумаге и нашими мимолётными, редкими и невесомыми объятиями, запечатлёнными мною на страницах своего блокнота.       Мне не нужно, чтобы вы стали моей, потому что я сама уже ваша.       Я больше не пламя лагерного огня, вокруг которого собрались поющие дети в предвкушении ночи и измазанных зубной пастой лиц. Я больше не свеча в церкви, что своим трепещущим от малейшего тяжкого вздоха огоньком могла озарить сотни и тысячи душ, пришедших за спокойствием. Я больше не синий цветок газа кухонной конфорки, когда при отключении света ты с отцом сидишь, разговаривая о раньше умолоченных темах за сладким чёрным чаем. Я больше не бенгальский огонь, ярко-ярко искрящийся на фоне белоснежного поблёскивающего снега и первого в этом году салюта.       И не хочу я, чтобы вы уходили из моей головы. Оставайтесь хоть навсегда, обстраивайтесь. Можете даже привести захламлённые комнаты, полные меня в человечный вид, если хватит терпения. Ваза в верхнем ящике, поставьте туда ромашки, я знаю, они в ваших карманах.       Я фитилёк, брошенный с задней части мусорки. Я окурок, оставленный заядлым алкашом или просто опустошённым человеком. Я оставленная в сугробе палочка от бенгальского огня. Я с гадким запахом тлеющий уголь.       Я люблюлюблюлюблю, я вас безумно сильно, бесконечно и безгранно люблю.       Я набила карманы звёздами, чтобы отдать вам. Держите же! Все! Они разной формы, иногда неаккуратные и даже острые, но все - ваши. Каждая - уродливая часть моей уродливой души. Возьмите, сколько захотите, а потом возвращайтесь, когда старые растают от вашей любви.       Я тоже пустая. Раньше мою злость, мою пустоту, мои дряблые лёгкие заполняли вы, - вы и ваши цветы, которыми вы засадили всё моё тело.       А наши солнечные переглядки? Вы бы только знали, вы бы только представили, очей моих очарование, как я люблю ловить, словно бабочек в сачок, ваши взгляды. Как мне тяжело это даётся и как я лелею, когда легонько касаюсь и тут же теряю тот неуловимый свет, который вы тут прячете от меня, уходя.       Как они цвели, Катенька! Если бы вы только могли разрезать меня медицинским скальпелем и увидеть великолепие гроздей сирени, несколько пионов в самом нижнем углу от сердца, ваши любимые ромашки маленькими вкраплениями по всему организму, несколько одиночных подсолнухов, что особенно тяжело переносили времена без солнца, - времена без вас и упрямые одуванчики, жёлтыми ковром усеявшие всё без исключения.       Моя любовь, вы и представить себе не можете, как же вас тепло обнимать.       Но за всей этой импровизированной оранжерей, знаете ли, нужен был уход. Причём очень упорный, ежедневный и непрерывный, - ваши детища, как никак, одни из самых прекрасных и красивых цветов. Быть может, одуванчики с лёгкостью и даже небрежностью справлялись без вас, а вот бедные пионы, которые теперь особенно больно плавают тёмно-розовыми корабликами по озеру моих слёз ужасно тосковали и даже грозились загнить, когда вы долго не заходили к ним.       Вы мне снились. Мы стояли в коридоре, тянувшемся на много-много километров, чьи стены были выкрашены в мерзкий голубой цвет. Я плакала, даже сквозь сон чувствуя горячие слёзы. А вы улыбались. Искренне и чисто, как вы умеете. У вас в руках был букет и белых лилии и сирени, а пальцами вы тянулись ко мне, словно хотев коснуться, но что-то не давало вам этого сделать. Что-то - это я.       Цветы всё же были слишком капризными. Слишком привыкшими к хорошему, к бесконечной любви и ласке, а без этого - просто напросто умирали. Так и произошло, Катенька. Вы побоитесь теперь зайти сюда - ваши поля, ваши цветы, ваши дети, ваш сад, ваша оранжерея - всё безвозвратно мёртво и потеряно.       Знаете, вы - самая настоящая кошка. Вы можете грациозно прошагать на каблуках, одним своим видом вызывая мурашки и лёгкий холодок восхищения, ласково коснуться волос, что всё в груди сжимается до маленькой точки, а можете и исцарапать какую-нибудь часть тела до крови и шрамов. Но главное качество кошки в вас другое - вы пораните щиколотку, но никогда не оставите царапин на сердце.       Открыв ржавый, скрипящий забор вы вряд ли захотите идите дальше или же утопите всё в солёных слезах, что после останутся блестящей под новым солнцем росой.       «Милая моя девочка». Ваша, ваша, ваша и только ваша, только простите меня, пожалуйста. Я не оправдаю ни одного вашего ожидания, но я так сильно вас люблю.       Не возвращайтесь сюда, Катенька, не трогайте больше ничего, пожалуйста. Вы ничего не сделаете, ничего не исправите, только сделаете хуже, напомнив о себе. У этого места есть новый, более внимательный хозяин, который, собрав все сухоцветы, будет составлять из них изящные композиции в виде сердец и более нежной, привязанной и простой любви ко мне.       В нашей школе, в 25 кабинете второго этажа есть замечательное зеркало. Всегда стыжусь и боюсь в него смотреть, хотя и люблю его всей душой.       В том зеркале я всегда красива. Там не видно ни одного моего изъяна, - в нём я даже кажусь талантливой.       Вокруг края того зеркала камешки изумрудов и малахитов, выбитые в своеобразные формы.       А само оно чуть затуманено дымкой, поэтому нужно щурить глаза и приглядываться к отражению.       Там даже не видно моих щёк, шрамов и скомканной бумаги с единичными штрихами. И слёз там нет, и даже опухшего лица, а главное, - нет там той части души, которую страшно обнажить, случайно скинув широкое полотно с пыльной картины.       Я хочу глядеть и глядеть в него. Но смотреть не на себя, нет. Так мне интересно само это зеркало с его прекраснейшей рамкой, над которой явно упорно и долго трудились ювелиры. Так оно влечёт меня своей глубиной и, кажется, своим потаённым миром, куда мне закрыт вход. Слишком оно непредсказуемо, чтобы привыкнуть и забросить его.       И зеркало то - ваши глаза.       Мне не жаль, что вы не смогли уследить за собственным садом. Я знала, что было опрометчиво давать вам такую ответственность, но эти невозможно быстро пролетевшие моменты цветения подарили мне самые лучшие виды и самые тёплые объятья.       Так что снова сухо, скучно и глупо признаюсь - я такая глупая и я так сильно вас люблю.       Я вас не люблю, Екатерина.