Мелодия одиночества

Ночь всех святых — это то время, когда люди могут позволить себе абсолютно все. Не без преувеличений, конечно. Доступ ко всему в эту ночь открыт не только для потустороннего мира, но и для ребятишек. В тот день даже иногда продают алкоголь несовершеннолетним! И именно такой удачливой компанией были друзья Хитклиффа, отчаянно пытающиеся открыть бутылочку слабоалкогольного пива. Максимум, что они сделают, будучи пьяными — это напьются сильнее. Марк перелез через забор старого дома, черные, кривые и высокие, словно иглы ежа, возвышались прутья, обходящие дом со всех сторон. Забытый, брошенный в гордом одиночестве... Этому зданию было больше сотни лет! Ребята точно были в этом уверены. Все утверждали, что там очень часто пропадают дети, люди, а еще крысы шумят так, что даже уши хочется просверлить дрелью! Из всего перечисленного более вероятное было последнее, потому что даже соседи в тридцати метрах от двухэтажного пятикрышного дома жаловались на прибегающих из неоткуда грызунов. Ходили слухи, легенда сменялась легендой. Никто не знал, почему же этот дом оставили пустовать вдали от города? На окраине самой. Кто-то говорил, что ведьмы там живут! Конечно так кричали только бабки, отказывающиеся верить в науку. Кто-то утверждал, что видел призрака, потому-то дом и бросили. А кто-то твердил, словно в это должны поверить все, каждый, что этот дом был проклят. Каждый, кто туда пойдет — умрет! Жестокость детских сказок не знала предела, но кто же говорил, что они будут добрые? Мальчишка с длинной челкой, Шен звали, сумбурно что-то бубнил, отказываясь идти в дом — страшно! Второй, по имени Чарли, говорил, что все они просто зассали и поэтому не хотят идти, лез всегда напролом. Третий, Саймоном кликали, молчал, не хотел лезть в их ссоры, слишком уж муторно это для него. А Марк просто пытался их успокоить, готовясь заплакать от малейшего шороха в доме. Он был против! Ка-те-го-ри-чес-ки. Прямо по слогам произносил он Чарли, отрицая то, что хочет туда пойти. — Ребят, я все не думаю, что идти туда в ночь всех святых хорошая идея... — на грани нервного срыва пытается успокоить их Хитклифф, но Чарли не угомонить. Глупый Саймон сказал, что сходить туда, — это круто, а теперь им отчитываться! Чарли — это неугомонный парень, которого можно легко заставить засиять, смелый юноша тринадцати лет, практически самый младший в компании, им легко манипулировать, чем часто пользовался Саймон, провоцируя его ссоры с Шеном. Шен же наоборот, он был тихий, отказывался участвовать в пятидесяти процентах их приключений, сливался быстро, но когда что-то его не удовлетворяло, то об этом знали, конечно же, все, он был четырнадцатилетним, однако ощущение все чаще возникало, что ему девять лет и он верит в призраков под кроватью. Третьим был Саймон — да, да, тот самый Саймон — он был старше Шена на полгода, прирожденный манипулятор, свои предпочтения держит при себе, подкалывает всех, в остальное время он молчит и наблюдает как третье лицо. И самый последний, по совместительству еще и самый младший — это малыш Марк. Загнанный в себе мальчик с параноидальной личностью, что было спровоцировано постоянными подколами ребят и приключениями с мистикой. Он никогда их не любил, но если откажется, то до конца жизни будут ему припоминать то, что он такой ссыкун. "Двенадцать лет, а ощущение, что три!" — слова определенно принадлежат Чарли, который владел острым языком. Именно по этой глупой причине прямо сейчас они находятся перед старинным, заброшенным и Богом наукой забытым зданием. Громкий ветер, бушующая гроза — настоящая жуть, это те самые ощущения, которые так хотелось почувствовать компашке! Точнее, троим из них, за исключение берем самого младшего. — Пойдем-пойдем! — Чарли берет за шкирку Марка и тащит его, как котенка, преодолевая преграду из забора, затаскивая в скрипящий, шумящий, жуткий дом, от чего Хитклиффа трясет, а Шен бежит за ним, чтобы спасти младшего, который разделяет его мнение: "Это опасно и стремно! Пошлите домой". Саймон лишь самодовольно хмыкает и проскальзывает за ними между толстыми черными корягами. — Отпусти-и... — хнычет самый младший, закрывает лицо руками и пытается вырваться из хватки, но ничего не выходит и ему приходится смириться с поражением, послушно идя рядом и шлепая ногами по земле, от шороха и крыс дергаясь каждый раз. Великолепный. Огромный. Красивый. Ослепительный. Этими словами можно четко описать все то, как выглядит внутри дом. Высокие-высокие потолки, старые люстры, качающиеся и скрипящие, словно норовящиеся упасть. Ощущение, что они попали в дом Франкенштейна! Такой древностью тут пахнет, дождь бьет по старым стеклам, покрытым какими-то разводами и черными пятнами. — Засохшая кровь! — предполагает Чарли и вырывается вперед, отпуская несчастного Марка, которому так не хотелось сюда идти. Немного свободы вдыхает, а потом настигает своего друга со спины, пока Шен выносит мозг Саймону своими предположениями о их плохом конце. — Н-Не отпускай меня!.. — кричит параноик, — такое прозвище ему дали ребята — поспешно нагоняя своего собеседника, который вслух начинает рассказывать какие-то жуткие-прежуткие истории о том, что тут кого-то убили. Слышится гроза. Она очень громкая и даже самый смелый из них немного вздрагивает, но страха показывать не желает, лишь бы не терять лицо перед друзьями. Он отшучивается. Длинные коридоры. Глубокая тишина, прерываемая только шумными перепалками ребят, их голосами и смехом. Точнее, только смехом Чарли, ведь один он не напуган тут до усрачки! И, возможно, Саймон. У него всегда лицо такое, словно ему жизнь испортили еще до рождения. Прыжок. Чарли пересекает огромную трещину в полу. Хруст. Пол под ним, куда он только что прыгнул, мгновенно падает и Марк отшатывается от друга, за которым норовился пойти. Слышится громкий-громкий крик, а потом в темноте пола, где-то глубоко под землей и голос упавшего. Саймон тут же подлетел к дыре, присев на коленки и прислушиваясь вместе с Шеном. — Чарли! — Я тут, не ссыте!... — слышится неуверенный голос ребенка. Он включает фонарик и осматривается вокруг, — Черт, я-я походу в подвале... И у меня очень болит нога... Ребят, пожалуйста, помогите мне... Может, там, типа, веревка есть или что-то вроде того..? Помните, как в том стремном фильме, который мы смотрели пару дней назад... — Сейчас! Мы спустимся в подвал, а ты пока тут посиди... Марк за тобой последит, у него телефон заряжен! — Саймон кивает в дырку. Марк отрицательно махает головой, но его никто не слушает и Шен с самым старшим поспешно убегают, оставляя Хитклиффа наедине с тем, кто упал. — П-Погодите!.. Почему я... — всхлипывает тот, но в ответ ничего не получает, лишь изнеможденно потирая глазки. Повисла тишина. Марк немного наклонился и тихо позвал Чарли. — Хей..? Чарли... — он аккуратно усаживается на коленки, чтобы не запачкать новые штанишки, — Ты там? — Что за глупый вопрос? Конечно я тут! — язвит он в ответ и шипит от боли. Кажется, ему тяжело. Хитклифф искренне хотел бы его поддержать, но в голову ничего не приходит, поэтому он просто сидит на коленках и наблюдает за тем. В темноте ничего не видно, только лишь силуэт сидящего мальчишки и ободранные стенки. Диалог завести не удалось и как бы сильно он не пытался, Марк смирился с тем, что ему просто стоит дождаться возвращения ребят. Прошло пять минут. Десять. Но никто так и не пришел. Он уже собирался звать на помощь, как из коридора дальше послышался громкий и странный звук с тревожной мелодией. Сначала мотив был очень-очень тихий, с трудом его можно было расслышать, а потом он стал чуть более громким. Марк неуверенно опустил взгляд обратно в пустоту. — Чарли, там что-то играет... — шепотом говорит тот, не перебивая музыку и прислушиваясь. Впервые за все время нахождения тут он ощущает некое спокойствие. Такая музыка в подобной атмосфере — чудесно сказывается. В ответ тишина, кажется, Чарли его не услышал и поэтому Хитклифф принял тяжелое решение. Проверить, что там. Самостоятельно. Прямо-таки совсем-совсем один он пойдет туда и будет смотреть в лицо своему страху, выслушивать мягкую мелодию и забудет о проблемах тут. Забудет о друге. Нет, нет, стоп, как он может его тут оставить? Нельзя же просто так его бросить. Просто нельзя! Это слишком жестоко. Марк мечется. Вдруг там играют его друзья? Надо им напомнить о том, что Чарли нужна помощь! А вдруг там будут люди и он сможет попросить их о помощи? На всякий случай, стоит проверить. Да и музыка, словно притягивает к себе, манит, зовет. Он не может сопротивляться и потому медленно обходит небольшую дыру, сдержанно выдыхает, будто бы боясь, что от шума дыхания дом рухнет! А еще хуже, если рухнет пол. — Марк, погоди! Т-ты куда?! — наконец подает голос мальчишка, нервно светящий ему в лицо, но Хитклифф уже не слышит его, разум заполнен игрой. Он словно заворожен. Преодолеть препятствие удается с удивительной легкостью и в детский мозг прилетает мысль, что он справится со всем. Перешагивая через коридор, аккуратно и размеренно дыша, вслушиваясь в повторяющуюся мелодию, он наконец-то останавливается перед дверью. Она огромная и пугает своими размерами, но Марк знает, что тот, кто за этой дверью, тот, кто так красиво играет, просто не может им навредить. Малыш укладывает ладонь на ручку, обхватывает ее и поворачивает, медленно так, не торопясь. Перед глазами встает картина: больших размеров орган, возвышающиеся трубки над ним, открывающиеся и закрывающиеся, из которых выходит такая мягкая и мелодичная музыка, а за ним сидит небольшой мальчишка, старше Марка на год или два, не больше! Он одет в серьезный черный костюм, под светом луны из окна не скажешь, что он черный, скорее, темно-голубой. Красная бабочка на груди и жабо, которые украшает его игра, роза цвета самых сочных и наливных красных яблок, только созревших. Аккуратные и вытянутые пальцы, перескакивающие с каждой клавиши без особого труда. Такие красивые. Он аристократ. Его движения символичны и красивы. Музыка отдаленно напоминает церковную, но она более спокойная и тихая, более заигрывающая. Черные локоны, падающие на плечи от движений рук. Бледная-бледная кожа, добавляющая своего шарма. Хитклифф в смятении смотрит на мальчишку, а потом дверь предательски скрипит. Не та нота, выше положенного и игра моментально прекращается. Мальчик убирает руки с клавиш и кладет их на коленки, все еще находясь боком к Марку. Точнее, он был так далеко от него, что возникало ощущение, будто он сидит вовсе к нему спиной. Сзади возвышается множество стульев. Голова медленно поворачивается. Слабосветящиеся черные глаза сольника встречаются с интересующимся взглядом младшего. Они снова молчат, слов им не надо, чтобы понять друг друга. Он медленно и мягко улыбается, закрывая глаза. Аккуратный пальчик встречается с губами, он выдает тихое "тише", а потом свет луны пропадает из комнаты. Больше музыки тут нет. Когда коротковременное затмение проходит, то пианиста уже нет. На тот момент Марка не волновал вопрос по поводу того, что же ребенок делал тут и почему он играл на старом-престаром органе? Его резко хватают за плечи и тянут в сторону дыры — это был Саймон, который прибежал после того, как Чарли вытащили из подвала. Прошло около двадцати минут, пока он так стоял и рассматривал пустоту, вслушивался в музыку. Остальные ее, к слову, не слышали.

***

Рассматривая из окошка больницы старый дом, Хитклифф глубоко вникает в свои мысли. Тот мальчик был красивый. Кто он? Почему играл там? Куда пропал? Он даже не напуган тем фактом, что он так быстро исчез. В голове лишь заела одна мелодия, которая надолго осядет там и оставит, конечно же, глубокий осадок в детском сердце. Как же хочется сказать кому-то об этом. В далеке видится до боли знакомый силуэт мальчика. Он вглядывается в него, подскакивает и будто оживает. Он спокойно смотрит на того, а потом с той же самой легкой улыбкой прикрывает глаза, медленно прикладывает пальчик к губам. Марк уже знает, что он собирается сказать. Неужели он читает мысли? Почему же явился, только когда Хитклифф уже задумался над тем, чтобы поделиться видением? — Хей, Марк, тут еще конфеты! — Чарли, с подвешенной ногой в воздух, протягивает кукурузные конфеты, которые выручила его сестра на Хеллоуин и довольно улыбается. Шен отчитывает его, но все равно соглашается с тем, что приключение было интересным. Саймон меняет бинты, изредка косясь на малыша. — А-а, да! Сейчас... — силуэт снова растворяется. Наверное, не стоит никому говорить об этом, — Оставьте мне! Я тоже хочу!