Всё пройдёт

В его тревожном ноябре

Застынет льдом твоя весна

Л. Бочарова

Если бы только он не проигнорировал тонну красных флагов, которыми всё было завалено в самом начале. Если бы только он сумел распознать намёки, коих было предостаточно с первого дня. Если бы нашёлся кто-то, кто встряхнул бы его, заставил слушать и прокричал в лицо, что глупо идти навстречу собственной смерти… Он всё равно не послушал бы. У него есть несколько часов наедине с собой. Потом вернётся Драко, нужно будет изображать спокойствие, чтобы не портить последние дни. Гарри выдыхает едкий дым, привкус которого отвратительно привычно оседает в горле, и безучастно наблюдает, как подрагивают пальцы. Позади многочасовая истерика, не принесшая ни облегчения, ни даже усталости. Он отдал бы многое за ощущение опустошения, которое сейчас ассоциируется едва ли не с блаженством, но он уже не верит, что может стать хоть немного легче. Малейший образ, воспоминание, что угодно провоцирует новую волну боли, заставляя согнуться пополам, сцепив зубы и в конце концов сползая по стене вниз, до самого пола. Лучше бы физическая боль. Её можно выдержать, она обоснована, она хотя бы не бесконечна. «Как это вообще возможно? Как это укладывается в твоей голове? Как можно говорить, что любишь, и исчезать? Заставлять не спать ночами? Полгода! Как?..» — строки, небрежно выцарапанные на первом попавшемся пергаменте, расплываются перед глазами, и Гарри обессиленно отбрасывает перо в сторону. Подобными записями будет завален весь его дом. В каждой комнате, на каждом столе, на любых листах, которые оказались рядом в подходящий момент. Сейчас, пока Драко ещё живёт с ним, он их прячет, но скоро необходимость в этом пропадёт. Гарри пообещал себе: когда Драко вернётся, он обязательно покажет ему все записи. Швырнёт в лицо, чтобы они разлетелись в разные стороны, заставит собирать — и читать! Смотреть, представлять, чувствовать! Всё, что чувствовал он сам, собирая эту коллекцию, которая за полгода составит едва ли не личную библиотеку. Чтобы он знал, как было больно, чтобы пропитался болью от макушки до кончиков пальцев, чтобы его накрыла та же жгучая волна, с которой Гарри борется сейчас. Хотя бы ненадолго, хотя бы на несколько минут — несоразмерно мало, но это необходимо, чтобы Драко наконец осознал, что натворил! Гарри едва сфокусированным взглядом обводит комнату: письменный стол, кресла, кровать, бесконечное количество шкафов — ничего нестандартного. Но это не та комната. Не та, в которой они проводили время, не та, где стоит их кровать, не та, которая ассоциируется с громким смехом, шуточной борьбой или прикосновениями, воспоминания о которых заставляют тихо скулить от боли. В ту комнату он с момента отъезда Драко не зайдёт, он точно это знает. Будет больно. Боль, боль, боль… этого слова слишком много, оно заполонило собой всё пространство, вытеснив остальные чувства, подчинило себе и пространство, и время, а теперь убивало Гарри искуснее, чем самый безжалостный маньяк. Он мысленно возвращается в тот вечер, разделивший жизнь на «до» и «после». Черт возьми, он был уверен, что у них почти всё в порядке! Самое начало весны, кажется, они отмечали какой-то идиотский праздник, а на самом деле просто нашли повод выбраться в магловскую часть Лондона, чтобы слиться с толпой в первом попавшемся баре и напиться до невозможности. — Мне нужно поговорить с тобой, — произнёс Драко, пряча взгляд, и мягкий велюровый диван резко стал неудобным настолько, что Гарри захотелось поёрзать на нём, но он спокойно ответил: — Я слушаю. — Я мог бы сказать тебе это позже, а могу сейчас, и я думаю, что… — Да говори уже, — перебил он, но мягко, стараясь игнорировать поднимающийся внутри ворох неприятных эмоций. Он почему-то чувствовал, что не услышит ничего хорошего, но не мог запретить Драко говорить. — Я… принял решение. Тебе известно, что происходит в стране… — Было бы странно, если бы мне не было известно, — выпалил Гарри, нахмурившись, и поймал на себе укоризненный взгляд. Он кивнул, давая понять, что больше не перебивает, хотя уже понимал, что не хочет слышать больше ни слова. — Я принял предложение Лорда. Всё внутри резко похолодело. Гарри замер на несколько секунд, надеясь, что это поможет ему если не осознать услышанное, то хотя бы сохранить невозмутимость. Последнее практически удалось: подошедший официант переключил на себя внимание на несколько секунд. — Виски. Двойной, — попросил Гарри, даже не сфокусировав на его лице внимания, но тот кивнул и исчез так же быстро, как и появился. Молчание затянулось надолго. Гарри начал растерянно крутить в руках принесенный стакан, наблюдая за жидкостью внутри. Он пару раз поднимал взгляд, намереваясь что-то произнести, но молча опускал снова. Как будто в этой ситуации можно было что-то сказать. — Ты идёшь воевать против меня, — произнёс он в конце концов, сразу же запивая это осознание изрядной долей алкоголя, и впервые за несколько минут посмотрел Драко прямо в глаза. Взгляд вышел затравленным. — Это не против тебя… — Против моих близких! Какая разница? Против нашей стороны! — еще минута — и он нервно рассмеялся бы из-за того, что такие вещи действительно нужно объяснять. То, что сам Гарри пока не принимал участия в нарастающем ажиотаже, не означало, что он сохранял нейтралитет. — Моё решение не связано с политическими убеждениями. Я просто… я хочу, я решил. Мне нужно, — Драко старался изображать уверенность, которой не было и в помине. Гарри видел это, но был слишком ошарашен, чтобы реагировать правильно. Услышав «поговорить», он был почти уверен, что речь пойдёт о расставании. Очередном. Кажется, четвёртом за всё время их отношений. Воспринимать такие импульсивные заявления было неприятно, но уже не ужасно, так что он не хотел, но был готов к разговору. Драко сумел его удивить. Гарри понятия не имел, смеяться ему, кричать или пить дальше, — в его жизни не было подобного прецедента! Черт возьми, это звучало как совершенно нелепая шутка, но взгляд Драко исподлобья и тот факт, что он тоже заказал себе выпить, говорил об обратном. — Зачем тогда? — тихо поинтересовался Гарри, просто чтобы заполнить тишину, потому что, каким бы ни был ответ, он не воспринял бы его как рациональный. Какие вообще могут быть доводы! — Мне нужно, — еще раз повторил Драко, — я хочу… хочу увидеть ад на земле, чтобы научиться ценить то, что у меня есть. — Кто тебе мешает ценить это сейчас?! — Ты не поймёшь. Конечно. Как всегда. Гарри допил виски до конца, но осознание того, как нужно себя вести, так и не появилось. Начинало зарождаться ужасное ощущение, что этот момент прямо сейчас делит его жизнь на два принципиально разных отрезка, но подсознательно он надеялся, что сможет переубедить Драко. Раньше всегда удавалось. — Ты понимаешь, что можешь не успеть начать что-то ценить? Что можешь не вернуться? — это было главным вопросом. Когда речь идёт о колоссальном риске для жизни, вопросы политических убеждений так или иначе отходят на второй план, несмотря на то, что они были озвучены первыми. — Значит, так тому и быть, — лаконично ответил Драко, переводя взгляд на начинающуюся за соседним столиком потасовку. Ничего необычного: какая-то дама перебрала с алкоголем, вследствие чего вела себя слишком экспрессивно, но для него, видимо, это было способом переключить внимание. — Что вообще с тобой происходит?.. Гарри спросил об этом растерянно, но Драко в ответ только покачал головой. Конечно, у него не было ответа. Начиная эти отношения, Гарри знал, что будет сложно, но чтобы настолько… — Да объясни же мне! — попросил он еще раз и снова не получил ответа, потому что Драко выбрал то, что для него было легче, — попробовать оттащить друг от друга посетителей из-за соседнего столика, чей конфликт уже перешёл в серьёзную потасовку. — Понятно, — кивнул Гарри сам себе, полностью игнорируя бокал, пролетевший в нескольких сантиметрах от его лица и разбившийся о стену вдребезги. Хотя, кажется, даже для подобных заведений это не было нормальным. Он поднялся на ватных ногах, чтобы выйти на улицу покурить. Когда к нему присоединился Драко, как они добрались домой, о чем говорили всё это время — Гарри бы не вспомнил. Но, как только они переступили порог дома, понял, что самоконтроля хватит ненадолго. Ужасающей была не истерика, не крики, которых он до этого себе не позволял, не слёзы и даже не то, как в какой-то момент он начал задыхаться, отчаянно цепляясь пальцами за горло. Ужасающим было то, что Драко, бросив на него равнодушный взгляд, молча ушел в другую комнату и закрыл за собой дверь. Вспоминать это больно, слишком больно, эта боль ощущается и глубоко в груди, и на кончиках пальцев, и в горле — огромным давящим комом. Сигареты заканчиваются, последним окурком Гарри выводит на дне пепельницы мутные разводы. Он снова и снова прокручивает в голове разговор в баре, произошедший несколько дней назад, и не может понять, что он сделал не так. Что он сказал не так этим вечером? Что он сделал не так за всё время их отношений? Черт возьми, он знал, что будет сложно, но это слишком! Гарри был уверен, что, если продемонстрировать Драко безусловную любовь, он прекратит вести себя так, как вёл себя все школьные годы. У него было достаточно сложное детство, строгое воспитание, что не могло не отразиться на психике, но ведь Гарри мог это исправить! Мог, точно мог, он просто недостаточно старался, он не сделал всё, что от него зависело! А теперь… теперь оставался последний шанс, чтобы любой ценой исправить свои ошибки. Тогда он действительно сможет вернуть то самое отношение Драко к себе, которое было в начале. Тогда всё наладится. Гарри сцепил зубы, сильно, почти до боли сжимая челюсти. Нужно было прийти в себя, собраться, срочно найти решение! Но слёзы наворачивались сами собой, и он ничего не мог с ними сделать, так что предпочёл игнорировать. Нужно было что-то предпринять. Если бы он только знал, что всё будет именно так, если бы изначально кто-то предупредил, во что превратится сказочная история любви всем на зло… он бы рассмеялся и заявил, что у них такого не будет. Просто в какой-то момент что-то пошло не так, он что-то упустил, не заметил важной детали, из-за которой всё превратилось в ад, но это не означало, что так и должно было быть. У них изначально — и до сих пор! — были все шансы сделать совместную жизнь по-настоящему счастливой, обсудить всё, что беспокоит, и научиться дарить друг другу любовь. Неважно, что всё это время было слишком больно, чтобы осознавать свои ошибки. Неважно, что в последние несколько дней у него едва хватало сил дышать. Неважно, что запас успокоительных зелий подходил к концу, но ни одно из них так и не помогло собраться с мыслями хотя бы ненадолго. Это всё не имело значения, потому что он знал, как могло бы быть, если бы он был внимательнее к любимому человеку. Нужно было срочно искать решение. 20.03.2022 *** 06.03.2025 — Когда любишь слишком сильно, бывает полезно остановиться и осмотреться вокруг, — усмехнулся Гарри, успокаивающе обнимая за плечи свою подопечную. — Умыться, вспомнить всю свою жизнь в хронологическом порядке, пересчитать близких людей, напомнить каждому о том, как они тебе важны. — Мне только он нужен… вы не понимаете… — всхлипнула девушка, отчаянно хватаясь за его плечи. Когда у неё подкосились колени, Гарри усадил её на подоконник и сам сел рядом. Он понимал, что никакие его слова не помогут ей успокоиться и начать воспринимать ситуацию иначе. Поможет время. Всё, что он может сделать для неё — оказать поддержку, чуть более значимую, чем стандартное утешение. Краем рукава своей мантии он стер слёзы с её щеки, убрал от лица растрёпанные пряди, запутавшиеся от того, как она в истерике хваталась за волосы, и наколдовал стакан с водой, чтобы она сделала несколько глотков. Конечно, Гарри не понимал её. Когда проживаешь и отпускаешь травму, она начинает казаться менее болезненной. В какой-то момент появляется новый навык: начинаешь шутить над ней, и юмор этот кажется окружающим настолько жестоким, что они не знают, как реагировать. А потом просто забываешь. Любая боль проходит, если дать себе её прожить, проплакать, прочувствовать. Любые разговоры заканчиваются, любые раны заживают, любые воспоминания становятся светлее, какими бы калечащими ни были события несколько лет назад. Драко вернулся из отряда приближенных Пожирателей спустя полгода. Вернулся с извинениями, с самобичеванием, с мольбой выслушать его, с вычурными подарками и с предложением заключить магический брак как можно скорее. Вернулся с обещаниями любви и верности, с выводами о том, что эта война — не место для испытаний собственной воли, со словами, что его никто там не встретил так, как он ожидал. С рассказами о том, как было страшно и больно. А Гарри… тоже было больно. Начинать каждый день со сводок о погибших на рейдах, выискивать по крупицам информацию о нужном подразделении, заставлять себя собраться и во что бы то ни стало получить диплом. Пить виски по вечерам, а утром собирать себя по кусочкам. Заваливать письмами штабы министерства, получая в ответ стандартные отписки. Жить между «да» и «нет», каждую секунду осознавая, что его любимый человек уже сейчас может быть мертв. А может быть жив. Информации никто не предоставлял. Гарри было очень больно. Поддерживать Нарциссу, которая так же не сумела удержать сына и осталась совсем одна в меноре. Писать письма, отправлять их наугад, не надеясь на ответ. Прислушиваться к любым новостям, боясь услышать родное имя. А потом он позволил себе поделиться болью не с друзьями, которые не могли ему помочь. Он обратился к специалисту, которых Драко всегда высмеивал. Психолог дал Гарри то, чего не давал никто до этого: дал почувствовать, что его привязанность — его собственный выбор. Болезненный, отчаянный, проигрышный, но его собственный. Эта информация была отвергнута моментально. А потом появилась в голове снова и снова, и в конце концов Гарри начал рассматривать её с разных сторон, незаметно для себя проживая все стадии отрицания. Было больно сидеть над желтоватым пергаментом, саботируя задание специалиста. Однажды в беседе он сказал, что не представляет своей жизни, если Драко умрёт. На что получил ответ: нужно сесть и написать. Что написать? Как это можно описать? Пронумеровать все свои действия, список составить? Несколько недель он сидел над этим пергаментом, царапая его пером без чернил, несколько недель он отшвыривал его в сторону и с громким воем утыкался лицом в подушку. А потом сил хватило на то, чтобы написать первый пункт. А потом второй. Он сам себе не верил, зачеркивал всё, называл себя предателем, выбрасывал листок и брал новый, а потом всё повторялось по кругу. Было больно, когда заканчивался алкоголь. Осознание, что впереди вся ночь, которую нужно прожить в трезвом состоянии, пугало как ничто другое, и Гарри срывался на затяжную истерику, после которой засыпал на полу. Было очень, очень больно от осознания, что решение Драко — это личный выбор. Не дань обстоятельствам, не оправданный риск ради чего бы то ни было, а личный выбор. Было больно от мысли, что Гарри и не обязан ни понимать этот выбор, ни принимать его. Было больно отделять себя от Драко по кусочкам, с мясом вырывать себя из общей массы под названием «мы». В этом ему помогли телесные практики, которые порекомендовал специалист. Он начал вспоминать, что у него есть тело, что в теле заключены физические ощущения, что он умеет чувствовать что-то, помимо боли. Через три месяца он поделился мыслью, что почувствовал холод и надел свитер потеплее. Это было первой победой, потом стало легче. Гарри научился отслеживать базовые физические моменты, вслед за этим пришло понимание, как распознавать и удовлетворять моральные потребности. Он научился улыбаться, даже смеяться. Поначалу это сопровождалось чувством вины, но оно затихло, позволяя ему укрепиться в стабильном состоянии. Гарри восстановил социальные контакты, погрузился в учебу. И пусть воспоминания никуда не делись, и пусть тревога за жизнь и здоровье Драко фоном преследовала его, куда бы он ни пошёл, он научился с этим жить. Настолько хорошо научился, что к моменту возвращения Драко не стал намеренно готовиться к встрече. Тысячи раз он прокручивал в голове всё, что скажет ему в день долгожданной встречи, десятки разных реплик были отрепетированы до интонаций. И сотни листов с записями о том, как Гарри было больно, должны были полететь в лицо Драко с яростью и показным высокомерием. Но они не полетели. Когда Драко дал понять, что вернулся, и попросил встретиться, Гарри согласился. Увиделся с ним, внимательно вгляделся в его глаза, принял его подарки и извинения, улыбнулся ему в ответ. Позволил себя поцеловать и даже почувствовал легкое головокружение от поцелуя. А после — крепко и долго обнял его, сделал глубокий вдох и медленный выдох. И отпустил. — Я очень рад, что ты вернулся живым. Это было важно для меня, — произнес он, отступая на шаг. — Гарри, я хочу… хочу, чтобы ты остался со мной, я клянусь тебе, всё будет иначе, я обещаю, только… — Родной, — перебил Гарри, произнося это с нежностью, но без отчаяния, которое раньше сквозило во всех его интонациях, и покачал головой. — Это нет? — Драко будто побледнел. — Спасибо, что вернулся живым, — повторил Гарри, кивнул ему на прощание, после чего развернулся и спокойно ушел, оставляя его одного. Без презрения, без ярости, без попыток сделать больно в ответ. Без тонны исписанной бумаги, которая теперь пылилась в ящиках его письменного стола. Воспоминания об этом вызывали теперь лёгкую улыбку. Это всё было не только больно. Вначале это было сказочно, потом романтично, затем сложно, отчаянно, больно, куда без этого. Потом он учился заново жить, ощущать границы своего тела. Оказалось, что эмоции — это спектр, а не туннель, и проживание боли — часть жизни, но не вся жизнь. Спустя всё это время они с Драко спокойно здоровались, когда пересекались на мероприятиях и поддерживали непринужденную беседу. Это не поднимало в душе Гарри никакого вороха эмоций, а в последнее время он начал испытывать новое для него чувство по отношению к этому прошлому: благодарность. Гарри точно знал: проходит всё. И теперь, успокаивающе поглаживая по плечу свою ученицу, проживающую самую сильную боль в её жизни, он был с ней согласен: он её уже не понимал. Он ни за что не стал бы обесценивать её эмоции, озвучивая это вслух, потому что знал, что всё придёт к ней позже. И лучшее, что он мог сделать как наставник, — поделиться контактами проверенного специалиста и поддерживать настолько, насколько это было уместно в отношении подопечной.