о, как убийственно мы любим

Слава сидел на полу, прислонившись к желтой, крошащейся снизу стене в зале. В руке была начатая бутылка коньяка. А рядом с некоторой отстранённостью стояли апероль и вино, пустые. На полу тепло. Тело спрятано в мягкую худи, ноги прятались в тапочках. Мёрзла лишь оголенная кисть руки, цепко держащая стеклянную бутылку. Но, кажется, он не замечал ни холода, ни жары. Все в какой-то момент потеряло ценность. На полу дул сквозняк из дверной щели, ведущей на балкон, и открытых окон. Но не из-за холодного воздуха болезненно дрожало оледеневшее сердце. Его биение походило не на ритмичные сокращения, а на походку хромого забывшегося алкоголика, трепыхания забившейся в угол бабочки, дребезжание стекла от сильного штормового ветра. — Встань с пола, ты простудишься, — хриплый голос размазал мысли по черепной коробке Славы. Мирон видел, как дрожал Слава, знал причины, но все равно беспокоился, защищал от окружающего зла, исходящего отовсюду, кроме него самого. Он сочувственно смотрел на уменьшевшееся, сгорбленное создание перед собой. Мирон боялся заглянуть ему в глаза, потому что был уверен, что найдёт в них только пронзающую боль. Ситуация, в которой опять себя запер Слава, показалась ему донельзя нелепой, чудовищной, вопиющей. Новая дача, старые грабли. Его опущеная голова легко качалась на шее, плечи ходили туда-сюда. Кажется на омраченном тенью лице страшно спряталась сардоническая ухмылка. Ужаснейшая из всех, что Мирон когда-либо видел. Перед ним снова сидел Гнойный. Даже находясь на полметра от земли, он все равно ухитрялся смотреть на Мирона свысока. С непостижимой вышины. А там, далеко в небе гуляют ветра, раскачивают ненадежности, норовят свалить инородное тело из спокойной среды. Слава беззащитный, сломленный. Его нужно поймать. Мирон обещает, что сможет. Ведь один раз уже упустил. Когда-то он ушел, оставил от себя только гул дребезжащего металла от захлопнувшейся двери. Слава любил, как никто и никогда никого не любил. Он не прощался с Мироном. Шум последних слов и звона ключей, брошенных на пол коридора, стали для Славы утренней и вечерней молитвой в этой квартире. Стены помнят этот день как последний. Время остановилось ровно в 20:37. От всего ласкового осталось только терпкое, небрежно оставленное послевкусие. Возвращение Мирона было косвенным, словно ни его, ни Славы не существовало, только приговор, вынесенный уменьшающейся фигурой, посылающей в никуда воздушный поцелуй. Слава просочился сквозь чужие пальцы, затерялся и почти сгинул. Мирон так и не смог простить себя за это. И где они оба сейчас? Мирон — в проветренной квартире с бесполезно открытыми окнами, впускающими северный ветер ледяного марта, её хозяин — пахнет ликеро-водочным заводом. Славино сербце разбито, и по ламинату опасно ходить босиком. Мирон не боится напороться на осколок. Наоборот, ему жизненно необходима память о духовной смерти Славы, моменте, когда даже непосредственная близость превращается в километры расстояния. При Мироне Слава не сделал ни одного глотка, но бутылку не убрал. Мирон отставил коньяк, поймал пальцами чужую аритмию и не заметил свою. Большим он пальцем нежно погладил запястье. Вены ветвисто синели под белой кожей, покрывшейся мурашками. Ухмылка Гнойного не сходила с лица, но глаза были закрыты, так умиротворенно, что даже ресницы не подрагивали. Если бы не кривая и издевательская ухмылка, Мирон бы подумал, что перед ним сидит мертвец. Хотя он давно знает, что так и есть. Славы перед ним точно нет. Он запускает свою ледяную кисть в волосы, надеясь отыскать знакомое тепло, но от тлеющих углей остался только пепел. Мирон бесшумно приземляется где-то рядом с неподвижным телом, слепо тыкается в безразличные локоны носом, не отпуская чужое запястье. Их согревают слезы, которые капают на лицо Славы, палящие, обжигающие. Мирон пытается прикрыться руками, тянет славину кисть на себя и целует, целует, целует. Беспорядочно касается сухими губами костяшек и пальцев. Тихо всхлипывает, зовёт давнишнего друга, любовника. Знакомые руки ловят, смазывают с щёк горючую влагу. Слава ничего не может пообещать сломанному и одинокому человеку, сидящему рядом и снимающему с себя маски вместе с собственной кожей. Он сам разлагается, а время смешивает гниющие остатки с пылью. Но сердце предательски горит от осколков, врезающихся в оледеневшую плоть, и от едкой любви, причиняющей боль ядовитыми издыханиями. Оно все еще стучит, гонит отравленную алкоголем и несчастьем кровь, которую Слава чувствует от покалывания на кончиках пальцев. Между ними километры и годы. Но Мирон прямо сейчас сидит в руках Славы. Гнойный теряется в безобразии и искалеченности звуков и касаний. Слава, родной, плюшевый Слава, прижимает к себе голую голову и душу Мирона. Он шепчет о том, что ему рассказывал ветер ночами, проведенными на балконе с сигаретой в руке. Мирон извиняется, ненавидит, любит. Бьётся в липких, оживлённых кандалах. Его шалый взгляд скользит по знакомым скулам, цветущим губам своего Славы. Боится глаз. Боится увидеть в них бледный, истощенный омут. — Я не могу жить без души. Твоей души, Слава, — Мирон цепляется за него до стонущего шелеста ткани, губами оставляет скорбные отпечатки на чужих. Он знает, что душа Славы давно не принадлежит ему, поэтому гнойный силуэт перед ним инерционно принимает свою казнь. Мертвый человек умереть не может. Сегодня умирает живой. С ноющей болью от оголенных костей, окровавленных ступней и чернеющих рук и губ.