Челюсти

Я случайный всего пассажир, Дурак, севший не в тот вагон. Суицид, не попавший в эфир, Чаббак, а где ж твой патрон? Мы едем, и так странен ритм, И рельсы как будто кривы. Мне б выйти отсюда не битым… Мне б не выйти, будем честны. Электричка как лодка Харона, Заплатил — ну всё уж, плыви. Напротив рыдала Горгона, Поезд нёсся путями в крови. Человек с бедолагою подле, С окаменелым инсультно лицом, Улыбнулся мне, и отчётлив Змеиный укус был на лике больном. Баюкало, обманом ли, былью, А поезд молил всё вздремнуть. Задушивши в воздухе пылью, И пейзажи — болотная муть. Я слякоть сморгну, и устало, Но как-то легко, словно дым, На соседа гляжу: всё кусала Змея его по складкам губным. И сижу я разломанной вазой: От букета цветов лопнул шов. Предсказуемой какой-то фразой, Что-то вроде: «Я? Я хорошо.» Бабуля, чья спина переломом Всё тащила аж век на себе Меня тронет, и будто фантомом Тревога в сморщенном лбе. Она мне говорила что-то, Каюсь, вспомнить не суждено. Вроде, мол, помирать неохота, Да как в садике её цветно. Я, себе вообразивши розы, Виском прислоняюсь к стеклу, Она бурчала всё на морозы, О том, как поддавалась злу. Вдруг умолкла. Глядела, хмурясь: Р-раз! Прозрела её слепота. Она хохотнула: «Ну вот, окочурясь, Не успела покормить кота.» То ли это намёк на мученья, То ли лица всем писал Пикассо, Но вижу сквозь мыло движенья: Сорван стоп-кран — вот и всё. Ну и дрянь — угораздило спутать, Машинист-то взаправду Харон. Теперь лишь память мне кутать, И свернуться тут, как эмбрион. Грохочет, хохочет, вдруг воет Этот проклятый поезд в ночи. Впрочем, клясть его нам не стоит: Сам же спутал, кричи не кричи. И вдруг — остановка, лужа, Десятки и сотни, нет, больше. Понять бы, жара иль стужа, И что во мне будет дольше. Может, выйдет родиться снова? Или к чёрту, себя исключить. Если смерть — мирозданья основа, Для гармонии надо пожить.