Paris amoureux

Удивителен Париж: блистателен и величествен, торжественен и многолюден. Ещё один Вечный город раскинулся вдоль берегов реки, получившей своё имя в далёкие времена Цезаря. Извечно праздная столица, любопытная, шумная… Впрочем, нынче город не в меньшей степени поражает людское воображение тишиной. Каждую ночь погружается он в колдовскую дрёму и просыпается лишь по велению могущественного чародея. Или, скорее, благодаря усердию многих способных волшебников, у которых всё колдовство – на кончиках барабанных палочек, в золочёных изгибах полковых труб. В течении первых апрельских недель население французской столицы увеличилось едва ли не вдвое, а мрачное волшебство военного времени по-прежнему работает на неё безотказно. Впрочем, днём мало что отличает повседневную жизнь от мирной – лишь пестрота мундиров, невиданная доселе, да уличный говор двунадесяти языков. Немудрено: вся Европа явилась засвидетельствовать своё почтение центру общественной жизни минувших десятилетий. Посреди подобных волнений Меттерних в кой-то веки ощущает себя как рыба в воде. Пробуждение с первыми лучами солнца нынче для Клеменса необычайное благо. Прежде чем Елисейский дворец сбросит оковы сна вслед за горожанами и расквартированными в пределах столицы полками, у министра Европы есть пара лишних часов на то, чтобы вникнуть во все детали, упущенные из-за внезапной задержки. Порой воля императора Франца оказывалась прочнее стали, и даже министр, пользовавшийся августейшим фавором, не смел идти против своего суверена. И всё же при первой возможности Клеменс отринул львиную долю аристократической спеси: скоропалительное путешествие из Дижона в компании коллег по дипломатическому ремеслу представляло из себя поистине уникальное зрелище. Впрочем, обманчиво улыбчивого лорда Каслрея, казалось, ничто в этом мире не могло вывести из равновесия, а учтивый Гарденберг, на протяжении всего пути упражнявшийся в остроумии в отношении французских дилижансов и всей страны вместе взятой, скрасил часы дорожной тряски своими меткими замечаниями. Зато в Париже князя ждала достойная награда за все перенесённые тяготы. Роскошные комнаты на верхнем этаже одного из блистательнейших столичных дворцов вполне соответствовали амбициям министра, высоко ценившего пышный церемониал старых и новых монархий. Несмотря на то, что княжеский камердинер - уроженец этого славного города, вновь ввергнутого в хаос, - последовал за хозяином лишь с толикой его привычного гардероба, Клеменс обустроился с должным комфортом… И теперь, подскочив по привычке ни свет, ни заря, кругами расхаживал по своему новому кабинету. Косые лучи занимающегося солнца то и дело высвечивали фигуру министра в ночной сорочке и алом шлафроке поверх. Не задерживаясь нигде дольше, чем на минуту, он переходил из одного угла залы в другой. Время от времени в его тонких пальцах очередное письмо сменялось секретным отчётом, рапортом от высокопоставленного армейского командира, срочной депешей, присланной из самой Вены. Кипам бумаг ни конца, ни края не видно. Пробежать глазами срочные новости; подивиться смехотворным предложениям, поспешно внесённым за последние дни русским царём; изучить слухи и сплетни, накопившиеся в городе за время пребывания в его пределах союзных войск… — Вы мне нынче напоминаете одержимого, – мягкий смешок со стороны софы, наконец, выводит министра из глубоких раздумий. Хлопковый баньян чудного изумрудного цвета главнокомандующему узок в груди и плечах. В его широких ладонях – чашка крепкого чёрного кофе, который камердинер Жиру готов по первому зову предложить высокородным гостям, изволившим навестить его господина в самый неурочный для того час. К счастью, с Шварценбергом дела обстоят куда проще: Меттерних прошлым вечером его и не отпускал. Припухшие губы Клеменса тут же складываются в усмешку, полную неприкрытой иронии. — Так ведь именно вы столь любезно предупредили главный штаб об опасностях, грозящих нам на дорогах. Ожидая известий о судьбе эрцгерцогини, Его Величество предпочёл задержаться. Однако политика промедлений не терпит – вам ли не знать этого, мой дорогой друг. В последнем обращении яда хватило бы на всех союзных монархов и Наполеона в придачу. — Полноте, я хорошо запомнил урок, преподанный вами в Труа. Усмешка министра становится шире. — И что же вас задело в особенности? — Помимо того обстоятельства, что без вашего слова я и пальцем не в праве пошевелить, куда там заключать перемирия? Кажется, в конце концов речь зашла о немилости… Клеменс преображается в мгновение ока: ухмылка, почти издевательская, сменяется прищуром кота, вдоволь отъевшегося сметаны и сливок. — Совершенно верно. И я бы, вне всяких сомнений, прибегнул к крайнему средству. — Тогда вам следует войти в моё положение, – качает головой Карл с мягкой улыбкой. – Я ведь всегда вас видеть рад. Вместе с тёплым взглядом пронзительных глаз, таких же насыщенных и глубоких, как кофе в его руках, до Клеменса доносится явственный вздох облегчения. Наконец сбросить с плеч гору толка дипломатического Шварценберг счастлив безмерно: неблагодарная работа по примирению союзного генералитета и августейших особ высасывала из главнокомандующего последние соки. Несмотря на все деликатные соображения, Клеменс над ним потешается вновь. — О, будьте покойны! В этом вы меня убедили сполна. Одного наклона шеи достаточно, чтобы вогнать ветерана стольких войн в краску. — Я причинил вам боль? — Что вы, отнюдь! Пламя, порой разгорающееся в чужом рыцарском сердце, Меттерниха не обжигает. Мягкость во внешности, извечная обходительность подавляет природную необузданность едва ли не на корню. В скором времени Клеменс наверняка окончательно остынет к нему… Благо у Шварценберга, благословлённого самим Святым Губертом, но отвратительного игрока от природы, в рукаве оставалась ещё пара тузов. Мгновение Клеменс смеряет соратника задумчивым взглядом, сокращая расстояние между ними до нескольких дюймов. Молчаливое согласие порой красноречивее пылких признаний. Карл с него глаз не сводит: без лишних слов отставляет чашку подальше и улыбается совсем как мальчишка. Возраст, старые раны, положение в обществе больше не имеют значение. Клеменс усаживается к фельдмаршалу на колени с грациозностью двадцатилетнего юноши. Бумаги государственной важности рассыпаются по цветастым подушкам: изящные пальцы нащупали на подлокотнике бело-красный муар чужой орденской ленты. Клеменс подбирает её с явным довольством, любовно гладит плотный мерцающий шёлк. — Жалею подчас, что на Лейпцигском пепелище не отличил собственноручно спасителя нашего правого дела… — Да и вам княжеский титул к лицу! Они содрогаются от беззвучного хохота одновременно и смеются до тех самых пор, пока Клеменс не набрасывает ленту поверх чужой шеи. Короткий рывок – поцелуй, скомканный, но до крайности искренний. — Fröhliche Feier… – шепчет князь напоследок в приоткрытые губы фельдмаршала. В горделивого австрийского канцлера Париж по-прежнему влюблён до беспамятства. И сколько бы Шварценберг не ругал сей город беспутный, на его долю выпало не менее пьянящее чувство.