Уголёк

***

Карл знал ее еще девчушкой. Малолетние дурёхи порой забредали на его земли. Хотя ни ягод, ни грибов близ фабрики не водилось. Исчезли еще до того, как с заложенного фундамента в небо потянулись кирпичные стены. Карл дурёх гонял. Сам ходил. А дал бы хоть раз одну-другую утащить псам-перевертышам, тут же бы дорогу забыли. Все чего-то жалел.       — Прощения просим, милорд. Не хотели тревожить… Она уже тогда выделялась среди подруг. Кожа бледная-тонкая для деревенской, тугие косы черные — не ровня светлокудрым местным девахам. И глаза эти, зеленющие. Смотрели на Карла прямо, не тупясь, пусть и бледнелось до синевы, и пальцам немелось, комкая подол передника, а жилка на тонкой шее билась быстро-быстро.       — Молчать! — Карл держался. Проглатывал хлесткую брань, да не вынимал рук из карманов. Знал, разойдется, уже не остановится и пришибет ненароком. Да и кому бы досталось в итоге? — Я говорил дорогу сюда забыть?! На корм волкам захотелось? Я ж вам устрою, безмозглым! Он бушевал, а мелкие клуши жались к земле. Прирастали к стволам, кору ногтями карябая, и даже не пробовали бежать в чащу. Всё прятались за хрупкую спину, что в одиночку храбро закрывала собой от напасти. Карл ее за это даже уважал, потому и держался.       — Что вы здесь забыли?!       — Ненастьем вчерашним на тропу деревья повалило. Обойти хотели, но лес в этой стороне незнакомый… Она единственная, кто смела заговаривать с хозяином. Не обмирала от ужаса, стоило нависнуть и в глазища эти посмотреть. Крепилась, чтобы голос не дрожал, все старалась кратко и по существу передать. А то Карл сам не видел, что они тут уже не первый час кружили. Если б от страха не стыли, давно тряслись, озябшие. Осень нынче выдалась мерзлякотная. У нее, тонкокожей, губы совсем синюшные уже были. Так она еще бровки заломила и обронила строго:       — Это я виновата. Я предложила тут путь до деревни срезать. Чтоб Карл и оспорить не посмел, видимо. Чудная. Бесстрашный юркий вороненок, не знавший, что такое чучело, как Карл, стоило обходить стороной, а не торговаться за жизнь подружек. Карл в тот раз церемониться не стал. Присел перед ней, голову наклонил, оскалившись, и потянул ехидно:       — Значит, и наказание готова понести по всей строгости? Близко сел и только потому почувствовал, как вздрогнула девчушка. Никто и не заметил больше. Он в лицо ей тогда не смотрел — заглядывал поверх плеча, искал, кто ж еще. Еще хоть кто-нибудь смелости наберется? Заступится за подругу? В ней одной же храбрости за десятерых, неужели ни в ком больше не найдется? Поглядел на тех сжавшихся куриц и разочаровался. Рявкнул, что есть мочи:       — Бестолочи! Чтоб ноги вашей здесь больше не было! Они бросились врассыпную, да с таким визгом. Карл поднялся, сплюнул им вслед. Разбежались кто куда, только подолы в кустах мелькнули. А эта осталась.       — Ну, и что стоим? Она стояла и смотрела, глаз своих зеленых с него не сводила. Карла даже бесить начало. От того, что пальтишко совсем худое болталось на плечах, что платок затасканный решетом просвечивался, что чулки, гармошкой собираясь, по ногам скатывались к кое-как залатанным башмакам. А солнце уже почти за горизонт закатилось, ветер подняло. Всю грязь лесную холодом бы схватило, к утру в ледяную кашу превратив. Ждала все чего-то.       — Что, к волкам все-таки пойдем? Ему в ответ взгляд удивленный, не верящий: «А что, не пойдем?». Карл тогда впервые глухо рассмеялся. Так, как не смеялся ни разу с тех пор как попал в этот ад.       — Ручонки свои сюда давай. Да обе тяни. Его лапа их в самый раз и накрыла. Как и думал — ледышки. Она вырываться не стала, вот только бесстрашие свое подрастеряла. Спрятала глаза в долу и рта больше не раскрыла. Дала себя повести в самую чащу. Как ягненка на убой.       — Тебя звать-то как? За спиной тихо шмыгнули. Карл покосился — нет, всего лишь от холода нос потек, так и слечь недолго с горячкой…и ответили ему вполне твердо:       — Милетой. Красиво звали, певуче. Карл не оглядывался. По привычке петлял меж деревьями решительным шагом, а затем сбивался. Вспоминал, что за ним спешит крохотная тень, старавшаяся не расшибиться на буреломе и валежнике. Шел медленнее и вслушивался. Смотреть не хотелось, чтоб не пугать еще больше. А как вывернули на проселочную дорогу, тень нагнала его сама и, придя в недоумение, будто возмутилась:       — Так там же уже деревня за…ой! Дуреха, дошло наконец. Тогда вот Карл оглянулся, и на всю жизнь запомнил этот взгляд. Детские глазенки вскрывали без ножа, пытались дотянуться до самой сути, да силенок не хватило. Пока еще. И не со зла, не с любопытства. Просто как будто увидели что-то иначе. А разобрать не разобрали, хоть и очень пытались. А потом бросили, будто все для себя решили. Ладошки забились в тисках и очень несмело высвободились из пальцев, Карл мешать не стал. Не ожидал, правда, что все только для того, чтоб одна ладошка вернулась, крепко и уверенно обхватившись. Уже совсем горячая. Милета сама потянула его к домам, на свет. Они остановились у самой границы. Услышали, как на той стороне селения зазывали в лес, искали — не всех дочерей дождались домой. Карл за ручонку потянул, заставил на себя посмотреть со всей внимательностью:       — Про волков я не шутил. Вот только в следующий раз они сами вас найдут, а я могу не успеть. Милета поглядела до приятного понимающе. Серьезно. Потянулась вцепиться и второй ладошкой, и резко прижала ко лбу, лепеча:       — Пусть Матерь благословит все годы…спасибо… Карлу покривиться хотелось, но стерпел. От чистого сердца пожелали все-таки. Стряхнул ладошки, да не удержался — потрепал макушку, потянув напоследок косу. Как шелк меж пальцев та скользнула. Ушел. Ни слова больше не сказав. А что говорить то было? Понимал — месяц-другой пройдет, выпадет снег. Их снова потянет в лес, забудутся все ужасы, сколько ни говори. Сколько ни грози, ни пугай. Хоть тащи их в свои подвалы, да показывай, что однажды может вырваться оттуда, когда Карла не окажется рядом. И жалеть он будет только об одном. Что наперерез тому чудовищу бросится одно хрупкое тельце, и как всегда закроет собою. А у той твари даже мозга не окажется, чтобы остановиться…. Точно накажет. Чтоб неповадно было.

***

И что же? Они встретились еще раз по заморозкам. А потом еще, уже студеным декабрем. Но все не до воспитательных бесед было: Карла хватало только на побуянить, на повалить пару елей, складывающихся к земле с душевным треском, с лихвой перекрывавшим дурной визг и топот десятка бедовых ног. Никого так и не пришибло. Милета убегала самой последней — Карл цеплялся взглядом за тот несуразный пестрый платок, мелькавший меж кустов и ветвей, и все надеялся, что справился. Наконец зашугал так, что даже ее проняло. А она, чертовка, все равно возвращалась. Не подходила, понимала, что попасть под горячую руку могла. Лишь выглядывала робко из-за чахлой сосенки и улыбалась до ямочек на щечках. Карлу приходилось рычать, ронять к ногам молот угрожающе. Твердо обещать себе, что в следующий раз вот точно не отделаются…только тогда нахалка эта неспешно возвращалась к остальным беглецам. Еще и оглядываться не забывала. Карл такое не понимал совершенно. Но втайне забавлялся. Потому на Святки пришел сам. В богами забытой глуши, они справлялись совсем иначе, чем у людей, да Карл в это не лез, не разбирался. Знал только, что лишь в праздничные дни, когда слепило январское солнце, детей выпускали из деревни до большого озера. Порезвиться в снегу, покататься на санях и на выточенных из дерева коньках. А возвращаться засветло, до первых сумерек. Озеро-то вроде и не ему принадлежало, но Карл выбрался посмотреть. Подошел к кромке леса, когда вовсю разыгрался багрянец, и затаился в тени. Мальцы уже стягивались в сторону деревни кучками, тащили за собой остальных бестолковых, кто рисковал опоздать и остаться навсегда в чаще. Отыскать макушку в знакомом платке так оказалось проще. Милета на коньках стояла твердо. Помогала собирать малявок, которые и без коньков скорее всего на ногах-то едва держались. Куда вот таких в лес отпускать? Чтоб потом причитать, что Матерь забирает младенцев за грехи их? За безмозглость уж скорее… Милета оглянулась с тоской на искрящийся в закате лед и, решившись, оторвалась от толпы. Дала круг по озеру, напоследок. Пронеслась мимо воздушной тенью, совсем близко. Карл поглядел на румянец и блестящие от восторга глаза, хмыкнул. Прикурил сигару, не боясь раскрыть себя. В суматохе эти раззявы под ноги себе смотреть забывали, не то что по сторонам. Толпа отдалялась. Милета замедлилась и пошла на второй круг. Вот же…бедовая головенка! Карл не понимал, чего она тянула. Зачем оглядывалась на скрывавшихся за горизонтом товарищей, делала петлю, скользила дальше, а потом и вовсе остановилась. Прямо напротив Карла. Оглянулась в последний раз, потянулась к конькам. Споро стряхнула застежки и переступила в сугроб. Взяла коньки в руки и посмотрела точно Карлу в глаза. Заметила, значит. Карл решил, что торопиться больше некуда. Отошел в чащу, да уселся на поваленное дерево. Затянулся. Стал глядеть, пряча дикое недовольство за полой шляпы, как Милета поползла по сугробам в его сторону. Целеустремленно так, с упорством. Собирая весь снег на себя комьями. Словно домой не собиралась. Оставалась околевать в дремучем лесу у злого дядьки под боком.       — Добрый вечер. Доползла. Отряхнулась, как ни в чем не бывало. И не запыхалась же, раскраснелась только ярче, да глаза разгорелись бесятами непоседливыми. Не забыла даже сделать книксен, как положено, и улыбнуться приветливо. Молодость… Карл не помнил уже такое, хотя наверняка в ее годы сугробов испахал не меньше.       — Не боишься, что дома уши надерут, чертенок? — как не старался, получилось будто нежно. Милета аж воодушевилась. Сверкнула совсем уж хитрой улыбкой и отмахнулась важно:       — Не успеют. Я много времени вашего, милорд, занимать не стану. Также важно прошлась до бревна. Стряхнула с него снег, да запрыгнуть уже хотела. Карл цыкнул — Милета замерла послушно. Дождалась, пока он смахнет снег тщательней, а еще накинет сверху полу своего плаща и сам позовет сесть, по стволу похлопав. Забралась Милета к нему уже степеннее. И ручки на коленки сложила — что ни есть благородная девица.       — Давно увидеться с вами хотела, — начала Милета, вот только тогда слегка тушуясь. Как оно, сидеть теперь так близко? — Да все случая не было, то время не подходящее. А хотелось до праздников еще…. Карл от такого, сам не ожидая, заинтриговался не на шутку.       — А зачем хотелось? Милета откинула плешивый тулупчик, задрала передник и полезла в огромный кошель, на поясе привязанном. В упитанный такой кошель, да в юбках зимних в глаза не бросавшийся.       — Давно надо было…как следовало. Да я плохо еще со спицами справляюсь. И маменька еще гоняла, не разрешила под лучиной сидеть, говорила, глаза совсем попорчу. Осень просидела, пока зима не пришла, хоть к празднику успела. Только отдать все никак…вот. В руки Карла ткнулся тугой моток. Развернул он его.       — Очумела девка… Шарф в косую полоску. Длиннющий. Из хорошей, не чета местной домотканой шерсти — ту не красили никогда, нечем было. А тут и синий глубокий, как летнее ночное небо, и серый, как сталь. Где только взяла такую? Неяркий, к плащу смотрелся хорошо. Хоть Карлу и без надобности был в принципе — тот даже в лютый мороз ходил горяч, как печка. Но Карл шею обмотал. Комплимента лучше б для мастерицы не нашёл. Мягенько оказалось.       — Чем заслужил красоту такую? — усмехнулся глухо. Милета зарделась, приятное услышав, и заступаться бросилась пылко:       — Вы же мне жизнь спасли! До деревни за руку вывели, — но дальше голос подвел, — Марешка тогда так домой и не вернулась. Даже тела не нашли… А Карл не думал даже. Вернее, знал же, что случается такое порой. Но оказываться правым никогда не горел. Накаркал будто. Милета положила ладошку на его рукав, посмотреть в глаза заставила. Хотела показать, как благодарность искренняя изнутри топила.       — Родители всю ночь за вас, благодетеля, молились. Просили у Матери для вас здоровья и процветания….       — Сказали кому? — рыкнул Карл. Хоть и не должен был. Милета сразу сжалась и ладошку убрала. Вцепилась в передник:       — Никому, ни слова. И мне говорить запретили. Сообразительные оказались. Поняли, значит, что иначе расплачиваться пришлось бы за благодетельство это. Хозяйских любимцев в этой деревне не водилось — не приживались как-то. И Карлу влетело бы. Миранда, ох, как не любила, когда попирали ее всеобъемлющее материнство.       — За это сказать спасибо и хотела. Вы деревню нашу единственный и бережете, хоть не знает никто. Карл фыркнул насмешливо. Никто еще не думал так обманываться на его счет, потому поспешил заверить:       — Нет мне дела до деревни, — и забросил окурок в дальний сугроб. Милета чистосердечное признание встретила скептически. Не поверила, и аргументы тому нашла веские:       — Зачем тогда все это? На нас, бестолковых, ругаться? Из лесов гнать?       — Нечего, потому что, в лесах моих шастать. Грозишься, глотку рвешь, и все как горохом о стену…       — Да вы же грозитесь даже понарошку! Ни разу так не огрели никого, не выпотрошили и волкам не скормили.       — Да вы и сами справляетесь. Тут Милета поняла, что Карла не переспорит, если не добавит самым серьезным тоном:       — Меня зачем тогда беречь было? И этим заставила задуматься крепко. Потому что Карл и сам не знал… Вернее, знал, но даже себе не признавался. И сейчас не собирался. Но потянулся снять очки. А другую лапу на голову ей опустил. Вынудил Милету задрать лицо, взгрустнувшее, на себя посмотреть. Чтоб глаза в глаза, душевно так. Сдержался, чтоб не ухмыльнуться во всю пасть.       — Хочу увидеть, как подрастешь ты. Полюбоваться на красавицу. Другой такой в жизнь не сыщу. И не сыскал ведь.

***

С той поры словно поменялось что-то. Вроде бы Карл все так же работал. Неделями пропадал на фабрике, пробуя новое, закрепляя старое. Вроде бы все так же неизменно таскался под не самые светлые очи Миранды, все так же скалился, чтобы не кривиться брезгливо, срывался на проклятую нежить из Альсины, Донны и Сальваторе, чтоб не вцепиться в горло Матери, все так же люто ненавидя. И детей все так же гонял исправно. Буянил, пугал — столько страшных историй поползло по деревни. Что и не человек он вовсе, а такой же волк-перевертыш, что бродят по чащам. Но не обычный — вожак, самый опасный и беспощадный из всех. А значит и самый тупой, ненасытный, выходит. Вот только все равно иначе вся рутина ощущалась. Потому что неизменно при этом Карл думал о Милете. Работал, по локти зарывшись в тухлого мертвяка, а в голове крутил беспрерывно — отвернулась бы? От Карла, порой уже и вовсе на человека не походившего? Испугалась и сбежала однозначно, а вот прокляла бы? Или посмотрела бы непонимающе, давя слезу с глазенок помокревших, как когда они встретили чью-то дохлую тушу в чаще — то ли оленя, то ли лосенка, не разобрать уже было — а Карл сказал, что такова жизнь, беспощадная штука. Она понять не смогла. А Карл и сам не знал ответа. С ним-то понятно, было за что с жизнью рассчитаться, за грешки свои, но чем заслужила девчушка? Ходил на мерзкие сборища и чувствовал, как закрадывался под ребра липкий страх. Что если однажды одно из этих чувырл протянет свои лапы к Милете? Одна только мысль — а его бросало в холодный пот, и хотелось разносить всех и вся к чертям. Понимал, что против четверых не продержится и четверти часа, и все глубже погружался в пучину гнева и отчаяния. А потом все это выплескивал в мастерской — столько всякого дерьма насобирал, одно-другого занятнее да смертоноснее, но все еще недостаточно, чтоб избавится от уродливой семейки разом. Расстраивался. Невыносимо было чувствовать себя беспомощным и жалким. И гонять-то потому ходил покорно. Защищал. Знал, что там встретятся. Хоть мельком, да посмотрят друг другу в глаза с пониманием. А если эта бесовка снова осмелится, подстережет его за корявым дубом. И станет водить от опушки до опушки, все про свою жизнь рассказывая. Чем сама живет, что в деревне происходит. Карл уже знал наизусть, как звали сестер и братьев ее. И двоих старших пацанов, взрослых детин, помогавших отцу что в столярне, что за столом, гасить ядерный самогон. И тех пятерых, что «в младенчестве еще умерли», и болезненного Вилли, родившимся последним. Знал, чем родители занимались, и как едва сводили концы с концами. Да лезть с помощью не решался. Страшно было напортачить — своей же рукой подписать всем смертный приговор. Миранда за деревней следила пристально и чужое управство терпеть не могла. Думал, успеет еще. Найдет способ, извернется, но сделает девчушку эту и семью ее счастливой. Но пока все откладывал до следующей, куда подходящей поры. А те все летели. И если заматеревший Карл начинал седеть, Милета ж становилась только краше. Фигурка вытянулась — стала стройной и ладненькой, глаз не отвести. Коса отросла ниже пояса. Голос окреп, но остался мягким, нежным как бархат. Говорила ли, смеялась ли робко, у Карла под ребрами дергалось что-то, как от щекотки, и растекалось тягуче, как патока. Глаза зеленые стали совсем кошачьи: хитрые да ласковые. Порой Карл ловил в них что-то особенно завораживающе. В Милете не было ничего светлого, солнечного. И к лучшему, иначе проклятые земли высосали из нее это досуха, свели в могилу раньше, чем даже встретились бы они. Но Карлу рядом с ней всегда было тепло. Потому слонялся вокруг да около, уйти не мог. Тянулся, как околевший путник к тлеющим углям. Обещал остановиться, но каждый раз срывался. Милете было только в радость. Привечать его с улыбкой. Касаться украдкой. Бродить с ним по лесу, пока не взойдет луна. Уверена была, что с Карлом ничего с ней не случится, привыкла доверять безоговорочно. Кем он для нее был? Диковинным зверем? Волшебным другом? Верным псом? Карл на все бы согласился, и так едва не ползал на пузе у ее ног. Рвался навстречу, таскался хвостом, слушал, сам говорил много и обо всем на свете. Давал подержаться за лапу. Пока однажды не понял — ему мало. Они были осторожны. Никто в деревне не видел их, в лесах близко не подбирался. Но Карл чувствовал, что недостаточно этого. Такое сокровище, как Милета, беречь нужно было строже, чем драконье золото из сказок. Прятать от нежити и этих дрянных баб. А Карл не мог постоянно быть рядом. И предъявить, случись что, тоже. А случилось бы обязательно — такие, как Милета, если не попадались на зуб ликанам, всегда сгнивали в замке. Потому и осень ту Карл ждал с мрачным предвкушением. Димитреску загребала новых работниц каждый сентябрь. Милета сама завела разговор. Понимала, что и по возрасту, и по складу не избежит. А отбора ждали уже к концу недели.       — Ты будешь меня навещать? Ну, когда я отправлюсь в замок миледи? Ей так хотелось услышать, что Карл будет. Не бросит. Так устала трястись, слушать эти жуткие россказни об участи своей и сочувствующие шепотки. Карл тогда впервые потянулся взять ее за руку. Первым. А второй ладонью скользнул по мягкой щеке. Поймал умоляющий взгляд и не сдержался –выдохнул:       — Не ходи туда. Идем работать у меня. Он это обдумал. Не один день потратил. Так Милета всегда была бы на виду. И никто не посмел бы прийти за ней. Карл за эти года сделал все возможное, чтобы непрошенные гости с фабрики живыми не выбирались, так что на своей земле Карл уж точно защитил бы ее. Надеясь, что и от себя тоже. Опасался только, что побоится она. Побрезгует. Милета тогда промолчала. Только крепче сжала его пальцы. А зелень в глазах ее разгорелась. Зажглась тихим счастьем. Теплая ладошка легла на его, прижала к щеке тесней. Милета еще и потерлась о нее, как взаправдашняя кошка. Жаль было, что загрубевшими лапами Карл почти ничего почувствовал. Но вот разжегшийся под ребрами огонь — очень даже. Дурную шутку это с ним сыграло. Карл внезапно окрылился. Поверил, что ему все по плечу. Даже в деревню заявился лично. Родня побоялась оторвать глаз от затертых половиц и перечить не посмела. Единственную старшую дочь — гордость и отраду — сдала без боя. Попрощались молча. Сжали покрепче в объятьях напоследок, да пороняли горькие слезы. Догадывались, что не свидятся больше. Про тайком оставленный Карлом увесистый кошель не заикнулись. Милета была спокойна. Горела тихим счастьем, улыбалась на прощанье каждому. Дала Карлу взять себя за руку и повести из деревни знакомой тропой. Едва дождалась, когда скроется окраина за поворотом. Замялась, притормозить заставив, и прильнула бесстрашно к груди, шепча:       — Дважды. За такое шарфом не отделаюсь… Карлу бы поморщиться тогда — не время и не место было для нежностей. Только расхохотался, как безумный, и прижал к груди ближе:       — Договоримся, уголек. Главное, она уже была под его крылом. Об остальном он собирался позаботиться сам.

***

Карл повел Милету по коридорам в обход. Не то чтоб безопаснее так было — знал просто, что взаправду увидев место, в которое он ее заманил, девочка сбежит в ужасе. Милета держалась крепко, и только головой по сторонам вертела — все-таки на фабрике была впервые. Сноровисто пробиралась под диктовку Карла сквозь «меры предосторожности» и почти не дрожала, когда из-за стены доносились невнятный скулеж и возня.       — Понадобиться что-нибудь, дашь знать. Сама отсюда ни ногой. Карл привел ее в свою спальню. Самое мирное место на фабрике. Он и не пользовался ей толком до сих пор. Не любил растрачиваться на бесполезный сон и утомительный прием пищи по заведенному порядку. Делать это между прочем и на ходу было удобнее. Но ради Милеты он разгрёб этот угол. Наладил водопровод. В прилегающую комнатушку, что однажды стала бы ближайшей мастерской, сколотил добротную лежанку. Принес стол, стулья, шкаф. Приволок к камину два кресла, мечтая втайне как-нибудь прийти сюда погреться с нею у огня после бесконечного рабочего дня… Получилось скромно. Но всяко лучше и просторнее, чем в деревенской хижине с десятью человеками под боком. И глядя на Милету, осматривающую все это, как негаданно свалившееся богатство, засомневался, был ли вообще у его девочки этот свой угол. Стыдно признаться, Карл действительно тогда обдумал все. Как предложил бы Милете свой дом. Какие доводы бы привел, если стала бы отпираться. Предположил все возможные реакции с отказом, заранее смирившейся с каждой. Но что предложить, когда согласившаяся Милета деловито уперла руки в боки и спросила:       — Что потребуется от меня? Карл так и не придумал. А заставшись врасплох, буркнул просто:       — Побудь на хозяйстве. И скрылся за дверью мастерской. Уверен был, Милета, как умная девка, разобралась бы что к чему. И не сомневался, когда предпочел заняться своими делами, а не стоять на душой. И Милета не подвела. Еще раз в одиночку разведала отданные в распоряжение комнаты. Взялась разбирать то, что Карл за хлам не посчитал. Натаскала воду, чтобы вымыть залежавшуюся пыль и копоть. Карл наблюдал исподтишка. Периодически прохаживался мимо, заглядывал, контролируя весь бурный процесс. А разок не удержался, и как рявкнул:       — Куда потащила?! Милета, подскочив, разжала пальцы, и ротор полетел вниз. Отдавил бы ноги, но завис в воздухе. Подхвативший его Карл с недовольным рыком швырнул металлолом к стене. Девочка от этого только сжалась виноватее и в передник вцепилась крепче, совсем как в детстве. Карл тогда впервые за вспышку эту устыдился. И как в ее детстве, потянулся осторожно, боясь спугнуть. Одними пальцами вздернул за подбородок:       — Дуреха, надорвешься же, — пробурчал глухо, но знал, что ласковее не сможет, — Чтоб тяжелее иголки ничего в руки не брала. Понятно? Милета кивнула смиренно. Глянула из-под ресниц и вздохнула, будто горько:       — Жалость, какая. Кашеварить без половника будет сложно. Дурачилась, чертовка. За это Карл щелкнул ее по носу, но улыбки не сдержал.       — А кто тебе сказал, что к топке подойдешь?       — А не подойду?       — Вон сегодня у тебя работа. А я — на кухне. Уж на наваристую солдатскую похлёбку его б всегда хватило. Неделю они на его харчах продержались. А потом Карл собрал нормальную печь. И вообще всю ту мастерскую переделал под кухню. Чем меньше Милета бродила по фабрике, тем целее оставалась, да и Карлу было спокойнее. Так что кухня у нее была в шаге от спальни — буквально пересечь коридор до дверей напротив. Купальня в самой спальне, дверь направо от ее собственной комнатушки. А дверь у изголовья кровати Карла вела в его кабинет. Он сам пустил ее туда. Знал, что Милета вполне сносно умела читать, а у Карла там сохранилась небольшая, но добротная библиотека. Занимать ее больше все равно было нечем. Грязь, которую она могла бы вычистить, вымести, вымыть и выстирать очень скоро покинула их. Милета плотно подсела на книги за первые недели, с методичным упорством расправляясь с одной за другой. Карл знал, что всегда мог найти ее читающей в кресле у камина, если сам был накормлен и отмыт. Хозяйство безукоризненно стояло у нее на первом месте. А следом — сам Карл. Стоило ему вернуться, как книга откладывалась. Милета неизменно спрашивала, как Карл провел день, не голоден ли он, не нужна ли ему ее скромная помощь. Карл послушно отчитывался о прожитом дне, отказывался от порции свежей домашней стряпни и трепал по макушке, без слов давая понять, что Милета и так хорошо справляется. Он быстро вошел во вкус. Все чаще ловил себя на том, как, отчитываясь о делах, пытался объяснить Милете свои задумки, попутно разъяснял постулаты механики и принцип работы его механизмов. Только напоминал себе иногда самим не пробалтываться, над чем порой работал на нижних этажах. Стал ходить на кухню как по часам — на завтрак, обед и ужин. Иногда забрасывал работу на полпути и брел на восхитительный запах. Наворачивал огромными тарелками и просил добавки, ощущая, как душа истосковалась по домашней еде, которую ничто не заменит. А потом спускался назад и затыкал разбуянившихся псов, готовых разорвать его довольную рожу. Завидовали страшно. И переживал, что не удержит деятельную Милету в четырех стенах. Пока вот слушал пересказы прочитанных ею книг, делился своим мнением, соглашался с ее замечаниями. А через месяц что? Стал бы слушать пересказы всего, что Милета увидит и узнает о фабрике? Нет, к вот такому он был не готов. И в следующий раз, когда торгаш привез ему заказанное барахло, Карл не поспешил прощаться. Прикурил новенькую сигару и спросил как можно равнодушнее:       — Покажи, что у тебя по побрякушкам. От Герцога в принципе тяжело было скрыть что-либо: эта пронырливая гнида узнавала обо всем и обо всех самой первой и на любую прихоть лишь улыбалась понимающе. Карлу даже огорошить его в тот раз не получилось — Герцог без всяких уточнений ловко достал из-под полы украшения, душистые баночки-скляночки. Но все не те. Дешевые или безвкусные. Карлу не понравились ни одни. Тогда Герцог одним взмахом сгреб все обратно и заверил учтиво:       — Я вас понял, милорд. Позвольте, в следующий раз привезу нечто особое, — ухмыльнулся слащаво, зная, что за особое смог бы содрать по три шкуры, — А пока… Засуетился и попытался развернуться в глубь повозки, но куда такой жирной туше. Попыхтев едва не с четверть часа, он достал жестяную коробку. Дорогущий бельгийский шоколад. Отдал за гроши и заверил, что следующий раз будет в лучшем виде. Карл доходчиво объяснил, чего хотел бы видеть в лучшем следующем разе. Спустя еще полчаса Герцог увез с собой два новых списка — измененный гастрономический и отдельный под срочные бытовые мелочи. Милета с благоговейным трепетом приняла коробку. Боялась тронуть резные плитки, пахнущие до одурения вкусно. Карл купился на уговоры, попробовал пару предложенных долек. Вспомнил далекое детство. Рождество, подарки, объятье матери. Покатал на языке сладость и тогда впервые засомневался — может и вправду, все еще сложится лучше некуда? И потом отпустил себя.

***

Конечно, слухи поползли. И добрались, до кого не следовало.       — Карл завел себе новую игрушку! Эти прихлебалы, Энджи и Моро, хихикали наперебой. Им казалось это чем-то до одури забавным. Карлу не казалось ни капли. Мерзкий смех добавлял головной боли, стискивал до онемения зубы. Не рычать, не огрызаться — ничего нельзя было предпринимать, чтобы заткнуть мелких кретинов. Пока на него смотрела Миранда, он был самым бесчувственным ублюдком на свете. Знал ведь одну нехорошую закономерность — все, что якобы становилось им дороже Матери, она не медлила отобрать. А допустить такого было никак нельзя.       — Вопиющая наглость! Я ему этого не спущу! Альсина бесилась. А Карлу даже позлорадствовать вслух было нельзя, только очень гаденько и мерзко ухмыляться. Дразнить за то, что не доглядела, как он провернул все прямо у нее под носом. А одернуть, поставить на место эту стерву, позволить себе тоже было нельзя, хоть так хотелось разорвать ее на мелкие кусочки, чтоб и думать не смела посягать на его… Ей ведь и дела не было до девочки. Пока Карл не взял Милету к себе. Миранда купилась. Пропустила все мимо ушей. Не удостоила Карла и взглядом, лишь с небрежной властностью попросила всех заткнуться. Для нее — чем бы дети ни тешились…лишь бы не забывали, кому всем обязаны, и чтили более всего на свете. Карл впервые задумался, что возможно, быть любимым чадом было не так уж плохо, хоть и гадко. Даже нашел в себе силы, чтобы со всей сыновьей благодарностью кивнуть Матери. Но не открывать рта. Еще немного и с этими шумными идиотами, та заговорит совсем по-другому, а Карлу не к чему попадать под раздачу. Поэтому и хохотнул лишь коротко раздувшейся от досады Димитреску и стал еще ехиднее, когда заставил ее свалить, некрасиво хлопнув дверью. Миранда обязательно припомнила бы ей столь неуважительный уход. Тот день определенно удался. Карл летел домой, как на крыльях. Ворвался в кухню и сгреб непонимающую ничего Милету в охапку, закружив по комнате:       — Мы выкарабкались, девочка. Теперь все будет, хорошая моя. Не удержался, чмокнул в макушку и зарылся носом в волосы. Не мог надышаться ярким комком домашнего тепла и полевого цвета. Так пахло его счастье.

***

Время близилось к зиме. С холодами твари меньше лезли наружу. Вечно голодная мелюзга еще шныряла по лесу, пугая деревенских, а почтенное семейство расползалось по углам — Димитреску закрывались в замке, Донна спасала свой сад от заморозков, а Моро не давал плотине перемерзнуть напрочь. Встречались все реже, нехотя перебираясь под материнские очи окольными путями. В ту пору Карл совсем потерял голову. Вопрос его «новых увлечений» закрыли и возвращаться не собирались. Во избежание, ведь Миранда принятое решение не озвучивала дважды. Ее неимоверно раздражало, если детишки не соображали с первого раза. А главное — Миранда поверила, что для Карла девочка ничего не значила. Посчитала мимолетной блажью, просто таким периодом. Вздумай Карл таскать по одной девчонке в месяц и даже в неделю, она бы и на это глаза закрыла, пока Димитреску не извела бы всех нытьем и не вознамерилась все же перегрызть Карлу глотку…в общем, сама спустила, и других отвадила. Никто не осмелился более лезть и дергать. Карлу просто повезло. Поначалу не знал даже, куда начать тратить прорву свободного времени. Перестроить северное крыло фабрики, опробовать новую конструкцию для дохляка или спроектировать довольно любопытную вещь…? А пока думал, все таскался за Милетой хвостом. Возился с мелкими железками прямо за обеденным столом, пока девочка стряпала, варила, жарила и заготавливала впрок. Ровно до тех пор, пока Милета, не выдержав, не упирала руки в боки и настоятельно не попросила разводить грязь где-нибудь в другом месте. Карл возвращался в мастерскую, но, измаявшись, бросал все к чертям, стоило девочке покинуть свою святую святых. Чертил схемы за старым отцовским секретером, пока Милета, забившись в угол громоздкой софы, читала томики новых романов. Дремал у камина, пока она возилась то с шитьем, то с вязанием. Занятий у нее прибавилось вдвойне — Карл об этом хорошо позаботился. Так как уверен был, иначе бы Милета на месте не усидела, да и он ни за что бы взаперти не удержал. Ее неминуемо потянуло бы на волю: к любимому озеру и дорогим сердцу опушкам. А то захотелось бы и родню в деревне навестить. Пока крепчали морозы, нашлось кому выручать. Герцог возил целый обоз лишь для них. Затаривал припасами на долгие недели-месяцы — дорогу иногда переметало напрочь. И про особые заказы не забывал. То какую безделушку подкинет: серебряный гребень для роскошных Милетеных кос, хорошие французские духи, мыла, да масла. Милета начинала пользоваться всем этим настороженно, с непривычки-то. И конечно, Карлу повозиться пришлось, чтоб растолковать малышке простую вещь — тяжелая бронзовая ванна и так долго стояла без дела, горячую воду экономить не сметь. А она все стеснялась занимать ее дольше получаса. Вот десяток спиц и три дюжины разноцветных клубков Милета приняла куда благосклоннее. С горящими глазами перебрала свалившееся богатство, а потом бросилась разделываться с хозяйством вдвойне усерднее, лишь бы поскорее вечером засесть у камина и навязать узорчатых носков, кружевных, но теплых шалей. А там, Карл и сам не заметил, как их спальный угол оброс вязаными пузатыми подушками и толстым цветастым пледом, в который девочка куталась совсем стылыми ночами. Когда Герцог подкинул добротного сукна, Карл даже подумал, что хитрый подонок, оказался не так уж и плох. Милета прямо расцвела. За дюжину вечеров она превратила цветные полотна в прелестные платья. Карл нарадоваться не мог, особенно на то, изумрудное, от которого глаза Милеты начинали мерцать ярче тех камней. Карл только тогда заметил, как стала светиться она, словно счастье распирало ее изнутри. Карл еще не знал, что могло бы и больше. На фабрике никогда не было тихо. Но теперь к вечерам в ней закипала жизнь. С заходом солнца Карл зажигал электричество и заводил граммофон. Милета переодевалась в нарядное платье и, шурша юбками, пританцовывала под старые вальсы и классические арии. Красиво подпевала прилипчивым мотивчикам. Милета вообще пела красиво, особенно колыбельные, старые, как сама жизнь. Карл не уставал любоваться. Пока она порхала неземным видением из комнаты в комнату. Играючи расправлялась с хозяйством. Сосредоточенно вязала петлю за петлей, украдкой проливала слезы над особо трогательной книжонкой. И засыпала, пригревшись под самым боком. Тогда-то Карл и уяснил — Милета его. И ничто более этого не изменит. Обнаглел. Стал ловить за руку, чтобы закружить по комнате под заливистый смех. Не прекращая, касался по поводу и без, стоило неосторожно подойти ближе. Дергал за косу, если хмурилась слишком долго. Ждал, едва просохнут слезы, и приходил укутать в плед, чтоб на мгновение, но задержать в своих лапищах, а порой и потрепать по щеке, совсем засмущать. Дождаться, пока засопит в подставленное плечо умилительно и прижать к себе насовсем, оттягивая минуты, когда придется вернуть малышку в постель, наглаживая тайком расплетенные шелковые косы. И наслаждаться. Просто жить. Милета на такое не отшатывалась. Замирала лишь, да краснела сильнее, стоило ухмыльнуться открыто. Карл-то думал, привыкнет со временем, оттает, если еще подождать, и оборотов не сбавлял. Пока однажды Милета не положила твердо ладошку ему на грудь и не отговорилась с грустью:       — Неловко как-то…неправильно. Я всего лишь работница здесь… Забыл, козел старый, кого в свой дом взял — честную девку привел. Да в жены не позвал.

***

      — Уехать? Милета тут же шитье забросила. Карл лишь пепел стряхнул в откопанную ею из каких-то закромов тяжелую пепельницу, а она уже нахмурилась строго, без привычной улыбки. Поняла, как Карл серьезен был, пусть и скалился будто глумливо.       — Да. Куда угодно: в Швейцарию, в Париж-Милан, к макаронникам, — хмыкнул беззаботно и протянул лапу, подождал, пока в нее несмело лягут хрупкие пальчики, — А хочешь, махнем за океан? Посмотрим, как живут в этой Америке…? Там уж наверняка не достали бы. Милета тогда, словно услышав то, что не прозвучало вслух, чуть вздрогнула. А может оттого, что увидела, как Карл разжал второй кулак. В ладони тускло блеснуло кольцо. Фамильное золото — все, что осталось от старой леди Гейзенберг и их богатой родословной. И Карл так просто одел его на палец Милеты.       — Там можно будет все. Не только на словах, но и на бумаге… Его и самого неслабо потряхивало. Каждое мгновение тишины и томительного промедления могли свести с ума. Но мучаться в безызвестности Карлу не позволили. Милета сжала его пальцы рукой, на которую как влитое село кольцо и, не таясь, заглянула в глаза.       — Мне твоего слова будет достаточно. Дальше Карл запоминал происходящее какими-то кусками. Например, что стола между ними оказалось слишком много. Они вскочили его обойти, но это показалось слишком долго — и Карл спокойно выдернул ее через, всего лишь обхватив за талию покрепче. Что ее ладони легли на плечи привычно, так по родному, но в тот раз потянулись выше. Огладили шею и обхватили щеки. Карл пытался сморгнуть муть из глаз, но не справился. Пришлось тянуться наугад, искать ее теплое дыхание, чтобы прошептать в разомкнутые губы:       — Люблю тебя больше жизни. Не знаю, как буду без. Словами у него всегда выходило плохо. Но Карл помнил, что мог быть куда выразительнее, не издав при этом и звука — стоило лишь вжаться и поцеловать покрепче. Милете того хватило с лихвой. Проняло так, что позабыв дышать, едва не лишилась чувств, благо Карл держал. И свалили ее не подкосившиеся ноги, а один зверски голодный вопрос:       — Будешь моей?       — Буду. Вот так просто — без всех этих «и в горе, и в радости, пока смерть не разлучит нас». Только не здесь, где костлявая могла настигнуть их в любой момент.

***

Февраль ударил лютыми метелями, натворив немало бед в деревне. Истощил запасы дров и пищи, заморозил скот, и согнал к домам осатаневших ликанов, не постеснявшихся завывать под окнами средь бела дня. Карл на всю жизнь запомнил эту зиму. Бесконечно счастливую. С тех пор как у них вновь переменилось все, Милета засияла, не в силах утаить в себе слепящего счастья. И Карл не мог. Не мог поверить, что все взаправду происходило. До щемящего ласкучим оказался его зеленоглазый котенок. Тот, что каждый вечер мурлыкал колыбельные, вычесывая свои тяжелые косы. Тот, что теперь не стеснялся, прижавшись к боку, на секундочку прижаться губами к вечно колючему подбородку. С намеком, чтобы Карл сам наклонялся, не заставляя срываться с вытянутых носочков, и целовал по-настоящему. А Карлу трогать ее стало порой боязно — вдруг вымарает, выпачкает своими жадными лапами? Милета, прежде пахнувшая полевым цветом, теперь благоухала дорогими маслами с розами и жасмином. Носила лучшие в их дыре шелк и бархат. А вот от него все так же несло стальной стружкой и въевшимся маслом. Неловко было, когда теперь она просилась в объятья прямо с порога мастерской.       — Куда ты, бесовка?! Дай хоть чумазому рубаху сменить! Карл ворчал, отбивался шутя, но ответ всегда получал один:       — Ничего не имею против, — урчала Милета в шею и показательно вдыхала поглубже. И больше Карл отказать не мог. Крышу сносило на раз. С привычной уже покорностью давал увести себя в купальню. Греться. Это стало их любимейшим делом, пока под крышей завывало, а по полу гуляли непрошенные сквозняки. Ванны с лихвой хватало на двоих. Карл блаженствовал, стоило разморенной паром Милете устроиться на его коленях. Пока их наглухо заперло на фабрике, Карл позволил себе не обращать внимания, насколько душистое выбирала Милета мыло. Думал, это потом, когда оттают дороги, он снова будет ходить замызганным мужланом, чтоб ни одна тварь не учуяла лишнее… Потом сам уже тянул девочку в постель. В воде Карл себе почти ничего не позволял, берег. Но перенеся Милету на кровать, уматывал ее до цветных снов. Укрывал пледом — новым, да таким огромным, чтоб хватало прятаться под ним вдвоем. А сам спускался работать. Энергия била через край, будто Карлу снова семнадцать. Он чувствовал ту самую истинную силу, граничащую со всемогуществом. Как никогда не бывало с Мирандой — обычно от ее милости и ее даров хотелось только сдохнуть. Когда лес окончательно завалило снегом, а солнце прибавило силу, вездесущий Герцог все-таки нашел к ним дорогу. Карл оценил — не зря пыхтел пройдоха по рыхлым сугробам, и рассыпался в таких пылких извинениях за непредвиденную задержку, что Гейзенберг решил накинуть ему еще с четвертинку лей. Герцог все же привез обещанную песцовую шубу. Милета вырвалась в лес и протаскала Карла до самых сумерек. Улыбалась безразлично стылому солнцу, смахивала новыми рукавичками снег с еловых лап, и заливисто смеялась. Словно не могла надышаться волей.       — Давай сходим к озеру? Мне кажется, я не была там вечность… Карл послушно топал следом ревнивой тенью, готовой закрыть от любой напасти. Глаз не мог оторвать, как хорошо мех сел по ее фигуре. Превратил Милету в натуральную аристократку — о такой чести, земли Гейзенберг не смели бы и мечтать. Если б только Мать соблаговолила… И вся эта красота была только его. Милета остановилась, не дойдя и до кромки леса. Поглядела на искристую гладь сквозь чахлые ветки, и повернула назад. Смахнула знакомым жестом снег и села на едва проглядывающийся под сугробом ствол. До Карла не сразу дошло, что значит все это, а потом, когда осенило, от неожиданности даже со словами не нашелся.       — Это ж…       — Тот самый, да. Только вот подарка с собой у меня в этот раз никакого… И улыбнулась, совсем как много-много лет назад. Карл понял — дождался. Вот и стала забавная девчушка красавицей, какой не найти более. А он, счастливый сукин сын, все тут же, добился-таки своего… Милета потянула руки, усадить рядом хотела, наверное. Карл перехватил ладони и опустился коленями в снег.       — Что ты! Застудишься!       — Все такая же наивная глупышка, — хмыкнул он умиленно да потянул мокрые варежки. Ручки ожидаемо оказались ледышками. Карл согрел, прижав к щекам, не упустив прежде поцеловать каждую ладошку в самую середочку, и в глаза посмотрел, — Все о других и печешься, стоят того, не стоят. Пора бы уже о себе начать думать…       — Несправедливо как-то, — такой серьезною Милета бывала редко, что Карлу как-то зубоскалить о справедливости в их жизни расхотелось, — Ты сделал меня самою счастливою на свете, и говоришь, что не стоишь моей заботы? К чему мне думать о себе, когда ты думаешь обо мне за нас двоих? Я не запрещаю, так и ты не мешай мне думать о тебе столько, сколько пожелаю. Я ведь люблю тебя не меньше…       — …вот и люби. И просто будь рядом. Всегда. Пусть Карл все еще поверить не мог свалившемуся счастью, но переубеждать себя не стеснялся. Сжал изящные пальцы в ручище, не отрываясь, глаза в глаза, и выдохнул:       — Будешь моей?       — Буду. До самого конца.

***

Тот пришелся на душное лето. Карл слышал, как кричали из леса. Детские голоса несмело разносились эхом из ближайшей чащи. В этой стороне невозможно было заблудиться, а псы сидели по норам, так что это было как бы и не его дело. Но он знал — стоило б только Милете появиться на пороге укоряющей тенью, ни слова ни сказав, Карл встал бы и пошел вытаскивать несчастных. Как вывел в марте трех дурных мальцов, сбежавших в лес под нагрянувший буран, и едва не попавшимся на зуб околевшему ликану. Или выловил в апрельский паводок парня и девку, отчаянно пытавшихся сбежать из их проклятой деревушки на хлипком плотике… Когда на пороге так никто и не появился, Карл понял — опоздал. Ворота оказались нараспашку. У Милеты кожа была белая-белая, как мрамор. А тут посерела, кое-где налившись синевой. Карл, рухнув на подкошенных ногах, лишь бестолково шарил руками — то поднимал втоптанные в грязь косы, то принимался собирать разодранное в лоскуты платье, когда-то изумрудно-зеленое, а теперь вычерненное в крови. Девки Димитреску нырнули в чащу, хохоча и визжа злорадно. Не до них было. Карл пытался заткнуть дыру в ее груди. Милета пыталась что-то сказать, но каждый раз захлебывалась. Тянулась непослушными руками, но Карлу самому приходилось ловить обессиленные кисти, льнуть щеками к стылым пальцам.       — Озеро, — прочел Карл по губам и скривился в больной ухмылке. Поверила, что тонут ребятишки. Даже в такой час пеклась, подумать о себе не смела.       — Не рвись, глупышка. Я все улажу, просто отдохни, — сморгнул муть из глаз. Не сейчас, он должен был видеть. Видеть, как Милета хмурит брови, не понимая, почему не выходит улыбнуться. Для него, для Карла, как всегда улыбалась в самую темную пору. Даже не задумавшись, отчего вздохнуть случалось все реже. А Карлу казалось, что это ему вырвали сердце.

***