Аромат ванили

В воздухе витает аромат ванили вперемешку с сигаретным дымом и еле заметными нотками вина. Красное сухое, семидесятилетней выдержки с легким привкусом фруктов. То, которое она не любит. − Чуя, ну сколько можно повторять, − брюнетка чуть качнула бокал, играя красной жидкостью, и лучезарно улыбнулась. – Это очень, очень сухое вино для меня. − Неужели? – мягкий кивок в ответ. – Тогда почему пьешь его? − Я не из робких – люблю сталкиваться с препятствиями. − Вино – препятствие для тебя? – одним глотком осушил половину бокала, откладывая хрупкое стекло на стол. − Все, что связано с тобой, является препятствием для меня, Чуя Накахара. Глубокие синие глаза сверкнули, блистая водной гладью океана и зазывая утонуть в себе. А я и не против такой смерти, с удовольствием кидаясь в нее с головой, самостоятельно заходя в теплые воды опасности. Ханако, не отрывая взгляда от меня, крошечными глотками допила бокал вина и, оставив на столе пустую тару, пересела с дивана на мои колени. Тонкие пальцы зарылись в мои волосы, осторожно перебирая пряди и вызывая мурашки по всему телу. Ненавижу это чувство – легкую дрожь и невозможность контролировать себя. Но у всего есть свои плюсы, и даже в этой ситуации. − И что же, Хана? – провел ладонью по тонкой талии, обтянутой шелковой тканью юбки. – Нет желания сдаться? − Не сегодня, − чуть пухлые губы, окрашенные в цвет спелой вишни, осторожно накрыли мои, неторопливо сминая. Ощутил вкус фруктов и винограда, слизывая с губ остатки сухого напитка. Сейчас впервые не хочется торопиться, растягивая удовольствие для нас двоих. Мои руки медленно оглаживают талию, переходя на спину и обратно, а чужие, зарывшись в волосы, оттягивают пряди у корней, и от этого по всему телу бегут мурашки, вызывая легкие покалывания. Живот напрягается, когда пальчики, высвободившись из плена моих волос, переходят на грудную клетку, лениво расстегивая пуговицы жилета, а следом за ним и рубашки. Мягкие губы плавно передвигаются на шею, оставляя красную дорожку из помады и легких укусов, которые завтра с утра будет видно всем и каждому. Заботит ли это меня? Конечно нет. Поэтому лишь откидываю голову, открывая больше пространства и возможностей для творчества. − Где твоя шляпа, Чуя? – тихий вопрос в ключицу, а после – сильный укус, вызывающий из груди непроизвольный стон. Блять. − На кровати, а что? – провел носом по волосам, вдыхая аромат ванили, ставший… любимым. − Сегодня я хочу остаться только в ней. − Ни в чем себе не отказывай. Девушка лучезарно улыбнулась и, встав с моих колен, медленно направилась к кровати. Взгляд цеплялся за каждое мимолетное движение – чуть покачивающиеся бедра при каждом шаге, ровную осанку, шумное и быстро дыхание, легкий взмах руки за шляпой… все это притягивало и манило, но я продолжал сидеть, наблюдая из зала за этим маленьким представлением. Хана опустила черную шляпу на голову, продолжая удерживать пальчики на полях и гипнотизируя меня глубокими, бездонными глазами. − Не хочешь помочь своей даме избавиться от ненужной одежды? – тонкие руки перешли на пуговицы блузки, медленно расстегивая одну за другой. − Ты, вроде, и сама неплохо справляешься, − скинул с плеч жилетку и рубашку, в противоречие своим словам вставая с дивана. − Какой же ты противный, Чуя, − ни грамма обиды или злости – лишь все та же легкая улыбка сияет на прекрасном лице. − У меня хорошие учителя. Уложив руки на округлые бедра, рывком притянул девушку к себе, вторгаясь в рот языком и переплетаясь с чужим, то поглаживая его, то уходя в сторону, чтобы через мгновение вновь вернуться к играм. Белоснежная блузка полетела вниз, как и юбка, потерявшая возможность держаться на талии. Хана переступила через ненужную на сегодня ткань и потянулась к пряжке ремня, за секунду расстегивая его и вследствие лишая меня брюк. Теперь все протекало не так медленно, как было вначале, а скорость стремительно набирала обороты – движения становились рваными, резкими, а поцелуи голодными и ненасытными. Хотелось больше и быстрее, чаще и громче – так, чтобы снесло крышу окончательно. Подтолкнул девушку к кровати, и Хана послушно легла, поправляя чуть съехавшую набок шляпу. В ней она выглядит еще порочнее – хитрые синие глаза, выглядывающие из-под черных полей головного убора, скручивают живот, возбуждая сильнее. Поэтому, чтобы не терять зря времени, навис над маленьким телом, заманивающим в свои цепкие сети, куда я добровольно бегу, сломя голову. − Чуя, − Хана протянула руку к моей руке, запуская пальчики под перчатку. – Сними ее. − Это опасно… − Я хочу почувствовать тебя, − девушка приподнялась на локтях, накрывая мои губы своими, с мольбой скуля в поцелуй. Черт возьми. – Пожалуйста. − Симулянтка. Перенес вес на колени, оседлав брюнетку, и стянул с запястья перчатку. По телу пробежала дрожь, но скорее не от силы, протекающей по моим венам, а от взгляда, которым Хана прожигала меня насквозь. Как только черная ткань упала на кровать рядом, девушка перехватила мою руку, притягивая к своему лицу. Ладонь коснулась мягкой кожи, выбивая из равновесия, и я потерял счет времени, с особой осторожностью поглаживая щеку большим пальцем. Она казалась такой хрупкой, словно фарфоровая ваза, полная сюрпризов – неизвестно, что обнаружишь в ней в следующий раз. Хана первая пришла в себя и подалась вперед, переплетая наши языки. Одна рука вновь заползла в мои волосы, притягивая ближе к себе, а вторая продолжала удерживать ладонь, чуть сжимая ее, когда я углублял поцелуй и не давал отстраниться для вдоха. − Убить меня хочешь? – тяжело дыша, спросила брюнетка и расстегнула бюстгалтер, откидывая его в сторону. − Конечно, − быстрый поцелуй в губы. – Это попытка, − в нижнюю челюсть, − опередить тебя, − в шею. − Опередить в чем? – рука тянула за волосы вниз, намекая скорее перейти к делу. − В убийстве. Хотя, − отстранился, разглядывая покрасневшие щеки и горящие пламенем глаза. Черт. Просто черт. – Ты уже убила меня собой. − Я ужасный стрелок. − Мое сердце стало случайной мишенью? − Конечно. Случайной, но такой желанной. Вновь примкнул губами к шее, посасывая молочную кожу, на которой наверняка останутся багровые отметины, превращающиеся в крошечные синяки. Она вся казалась такой сладкой – как ваниль, которая шлейфом следует за своей владелицей. Провел языком ниже, спускаясь до больших грудей и накрывая губами маленькую горошину. С пухлых губ сорвался протяжный стон, когда я подключил руку, не обделяя вниманием вторую половину. Тонкое тело извивалось подо мной, явно прося о большей, и тяжелые вздохи лишь подтверждали мои догадки. И я не могу заставлять эту девушку ждать. Только не ее. Отстранился от брюнетки, рассматривая результат своих действий. Приятное тепло разливалось в груди, когда с моим взглядом встретился любимый напротив – горящий, глубокий и возмущенный. − Накахара, черт возьми! – Хана хлопнула ладошкой по простыни, с обидой надувая мягкие губы. – Сколько можно тянуть? Ты ждешь, пока я состарюсь и поседею? − Именно, − полностью разделся и устроился между ног девушки. – Я разве не говорил, что мне больше нравятся старушки? − Фу, − брюнетка показушно скривилась, показывая свой язычок. – Извращенец. Губы растянулись в улыбке, а сердце в груди стало биться с еще большей силой, чем до этого. Ребра болели от быстрых ударов, но этот стук заглушался шумным дыханием, в предвкушении ожидающим того, что произойдет сейчас. Тонкая ручка нашла мою, свободную от перчатки, и сплела пальчики, в блаженстве закрывая глаза. Медленный толчок. Тихий стон. Судорожный выдох. Влажный поцелуй дрожащими губами. Все казалось таким правильным – я и Хана. Прямо здесь и сейчас. И с каждым толчком и вздохом эта гипотеза лишь подтверждалась. Только с ней можно не бояться быть собой; только ей можно раскрыться, полностью обнажая душу. С ней хочется спорить, язвить и смотреть на реакцию, ожидая ответной колкости. Хочется вгонять в краску, бросая недвусмысленные фразочки на улице. Хочется напиваться ее чувствами и стонами, вырывающимися из груди лишь для меня. Хочется исполнить любую прихоть, даже самую невозможную и глупую – все сделаю, потому что об этом попросила она. − Чуя, − тихо и протяжно, притягивая меня как можно ближе, словно это еще возможно. Я и так весь ее. Только ее. Внутри нее жарко, узко и мокро, и это выбивает из реальности, полностью лишая рассудка. Спина выгибается, и девушка сама помахивает бедрами, предчувствуя скорый оргазм. И не только ее. Пара глубоких и резких толчков, и мы одновременно замираем, прижимаясь друг к другу всем телом. В плечо отбивало быстрый ритм ее сердце, на самом деле стуча с моим в унисон. Кислород огромными порциями врывался в легкие, разрывая их изнутри, но мы все равно продолжали тяжело дышать, прикрыв глаза и наслаждаясь близостью и возможностью побыть вдвоем. Утром все снова вернется на круги своя – работа и дела, нечастые сообщения и еще более редкие звонки. Ожидание встречи, мимолетные взгляды и незаметные улыбки на людях, а после громкие и протяжные стоны наедине. Поэтому сейчас, перекатившись на свободную половину кровати, зарылся в волосы Ханы, вдыхая аромат ванили и сжимая челюсти от мурашек – тонкие пальчики оглаживали рельеф мышц, порхая по животу, плечам, грудной клетке, с нежностью обводя подушечками шрамы и еще не до конца зажившие раны. Вторая рука прочно удерживала мою ладонь, свободную от перчатки, поглаживая чуть грубую кожу. В комнате царил приятный полумрак, рассеивающийся лишь от неоновых вывесок рядом стоящих зданий. На темном небе вновь не видно звезд, на которые так любит смотреть Хана – густые тучи захватили небосвод в свои лапы, пряча бледную Луну в плену тумана. Девушка спокойно выдыхала мне в плечо, укрыв нас тонким одеялом. Горячее тело прижалось к моему, распространяя тепло и даря спокойствие, как и в первую нашу встречу – случайную, но, как оказалось, необходимую. − Ты знала, что мы встретимся? – тихо спросил, осторожно перебирая мягкие пряди темных волос. − Возможно, − хитро прошептала в ответ. − Я видела в видении силуэт мужчины, похожий на тебя. − И что же он делал? – тишина в ответ. Девушка, казалось, даже перестала дышать. – Хана? − Целовал меня и обнимал. − Вот так? Ловким движением подхватил брюнетку за талию, закидывая ее на себя и грубо накрывая мягкие губы своими. Девушка утвердительно замычала, сразу отвечая на поцелуй и снова запуская пальцы в мои волосы, нежно массируя голову. Блять. Ощутив стояк, Хана разорвала поцелуй с громким причмокиванием и хитро улыбнулась, горящими глазами выжигая на мне дыру, куда я самостоятельно прыгаю в попытке стать ближе к девушке. − Желаете второй раунд, господин Накахара?

***

Стены кабинета босса давят, несмотря на то, что с одной стороны расположилось огромное панорамное окно – вид на город с высоты птичьего полета. Сюда бы Ханако, и девушку будет ни видно, ни слышно – как прилипнет к окну, и за уши оттуда не оттянешь. Но приятные мысли о брюнетке испаряются, стоит сфокусировать взгляд на темном силуэте, застывшим у окна. Босс сегодня злой как собака − рвет и мечет все на своем пути. Да и не он один. У всех в мафии нервы сдали с самого утра, когда пришло послание в виде расчлененной шестерки и приложением в виде тупой записки. «Участь каждого из вас» Внутри поднимается волна бешенства, которая выливается в раздраженном постукивании ногой о вычищенный паркет. На саму шестерку плевать с высокой колокольни − на одну больше, на одну меньше. Но то, что кто-то угрожает мафии, выводит из себя по щелчку пальцев, снося все возможные стены спокойствия к чертям собачьим. Только вот я сильно сомневаюсь, что нам грозит реальная угроза − ни один смертный просто не войдет в это здание, и это знает каждый. Но руки так и зудят от желания разъебать несостоявшихся противников. И все бы ничего – можно было бы забить на этого несостоявшегося запугивателя, если бы не одно маленькое, просто микроскопическое «но»: из архива пропали важные документы. Какие − не знает никто, кроме босса, и это затрудняет понимание уровня пиздеца, свалившегося на наши головы. Только вот состояние Мори говорит само за себя. Мы сидим настолько глубоко в жопе, что никто и никогда не сможет нас найти, даже при огромном желании. − Землю ройте, мне плевать, − босс, сцепив руки за спиной, рассматривал пейзаж Йокогамы, утопающей в малиновом закате. − Но найдите крысу, которая слила наши документы. − У Вас есть какие-то мысли? − Гин перезарядила пистолет, готовясь вышибить мозги ходячей проблеме, и я ощутил, как внутри все забурлило от предвкушения. − Все, у кого был и есть доступ к зданию попадают под прицел. Прекрасно. Проверить каждого из нас, кроме присутствующих в этой комнате – их доверие нерушимо, а предательство невозможно. Но сперва стоит зайти в архив – эта тварь могла оставить следы. И я пошел туда, забивая на поднимающееся в груди беспокойство. Тупое чувство, заглушающее предвкушение от предстоящей мести, раздражает и выводит из себя еще больше, а, когда я отпираю большую железную дверь и ступаю на территорию архива, становится огромных размеров, вырываясь из меня любым возможным способом. Хочется тут же вылететь из чертова здания, уходя как можно дальше от запаха сырости и мрачных рядов железных стеллажей, на которых уложено все, что только можно: личные дела, документы о покупках и поставках оружия и наркотиков, отчеты о проделанных миссиях и еще дохрена разной информации – секретной и не очень. Но я засовываю в жопу возрастающую во мне тревожность и прохожу по узким коридорам из стеллажей. С потолка свисает тонкая паутина, изредка касаясь полей шляпы. Такое ощущение, что здесь не убирались ни один десяток лет, и пауки по-хозяйски освоили это мрачное и затхлое помещение, в котором почему-то витает инородный, чуть сладковатый аромат. Пыль, толстым слоем покоящаяся на любой горизонтальной поверхности, мигом слетает на пол, стоит мне пройти мимо, тревожа ее легким ветром. Чем ближе к месту преступления, тем чище помещение – воришка явно знал, где что искать, поэтому не тратил попусту время, выискивая нужные бумаги в недрах архива. Второй стеллаж с конца. Третья полка снизу. Четвертая ячейка слева. На железной полке ни грамма пыли – значит, вытаскивали сегодня или, максимум, вчера вечером. Итого, сужаем круг подозреваемых до минимума. В раздумьях, кто вчера находился в здании, а кто – на задании, развернулся, чтобы обойти стеллаж с другой стороны, но в глаза попал блик, заставляя замереть на месте. Опустил взгляд и присел на корточки, заметив под стеллажом маленький блестящий предмет. Брошь. Серебряная. В виде глаза, который символизирует предсказания. Который я купил и подарил девушке на нашей второй встрече. В легкие сразу же проник аромат ванили, вызывая не спокойствие, а тошноту и головокружение. Блять.

***

− Ты убьешь ее. Не вопрос и не просьба − утверждение. Приказ, не терпящий пререканий. Босс все так же рассматривал вид Йокогамы, стоя у панорамного окна. Вид города на закате теперь не приносил какой-то доли легкого наслаждения, а давил и раздражал, как и все вокруг: темнеющее небо, окропленное в ядовито-алый цвет; безумно громкое тикание часов, заглушающее сумасшедший стук моего сердца; легкий тремор, настигший руки так некстати... и ебучее несправедливие, волной отправившееся меня на дно, подняться с которого я не смогу никогда, если сделаю то, что говорит Мори. Убить ее. Уничтожить собственными руками. Стереть с лица земли навсегда, развеивая легкий аромат ванили. Широкая улыбка и глаза, в которых пытался уместиться темный океан, всплыли в голове, с болью отдаваясь в грудине. И мозг, видимо, решил добить меня сам, проецируя легкие прикосновения тонких пальцев на моем теле и сладкий вкус губ, с особой нежностью сминающих мои. Блять. Ослушаться – значит пойти против мафии и самого себя. Предательство наказывается, а это оно и есть, и как бы сильно я ни пытался убедить себя в обратном, Хана предала меня, втаптывая в толстый слой архивной пыли мои доверие и сердце, которое я собственноручно отдал ей. Мори знал о нас. Все знали. И то, что ее должен убить я, является одновременно и наградой, и великим мучением. Если бы вместо меня пошел кто-то другой, девушка умирала бы в агонии, умоляя быстрее прекратить ее страдания. В моем же случае все будет быстро и почти безболезненно. Убить. Хану. Своими руками, которые сжимаются в кулаки при малейшей мысли об этом, а живот скручивается узлом, принося безумную боль по всему телу. Не только физическую – это ерунда. Моральная намного страшнее и противнее. Но предательство только так и воспринимается. Поэтому, кивнув, направился к выходу из кабинета, готовясь выстрелить не только в Ханако, но и в свое собственное сердце.

***

− Стреляй. Безразличие в любимом мелодичном голосе оставляет ножевые по всему телу, усиливая и без того раздражающий тремор рук. − Заткнись! Я не разрешал говорить..! − Чуя, − тонкая рука с нежностью коснулась щеки, поглаживая кожу круговыми движениями. − Мне ведь никогда не требовалось твоего разрешения. Черт. Челюсти сжались с такой силой, что боль стрельнула в голове, и захотелось бросить все к чертям, забрать Ханако и свалить отсюда как можно дальше... но. Ебучее «но» не дает нормально жить, преследуя меня по пятам. Поэтому, уняв дрожание рук, приставил холодный металл пистолета ко лбу девушки. Хана даже не вздрогнула, лишь прикрыла глаза с легкой улыбкой, наверное, навечно застывшей на тонком лице. − Мне разрешены последние слова перед смертью? − тихо усмехнувшись, спросила брюнетка. Мы оба знаем, как закончится эта встреча, лишь поэтому тихо отвечаю: − Да. Девушка улыбнулась еще шире и, открыв глаза, устремила свой взор на меня. Глубокие синие глаза вновь окутали в свои сети, из которых я никогда бы не хотел найти выход. − Я никогда тебя не любила, Чуя, − Хана пожала плечами и чуть качнула головой. – Все это было лишь игрой. Нет. Не верю. Она не могла так сыграть любовь – каким бы охрененным шпионом она ни была, настоящие эмоции не скрыть. Но злость, гнев и обида внутри меня вопят, что как раз-таки сейчас Хана говорит правду. − Ты мне был нужен, только чтобы добыть документы, а ты стал питать ко мне чувства, − мягкие губы, как всегда окрашенные в вишневый цвет, изогнулись в подобие улыбки. − У судьбы отвратительное чувство юмора, не находишь? Просто ужасное, как и у тебя. Никогда не умела шутить, в открытую действуя на нервы и не переживая о собственной безопасности. Раньше мне это казалось безбашенностью и безрассудностью, но сейчас... она всегда могла постоять за себя, могла в любую секунду пустить мне пулю в спину... как сделала это только что словами, оседая болью в грудине и по всему телу. − Ты самая настоящая дура, раз считала, что это все сойдет тебе с рук. − Я не боюсь трудностей и препятствий, Чуя. Тебе ли это не знать? Убивающая боль. Я мог чувствовать лишь ее. Она пламенем горела внутри меня, мешая дышать и думать. Она медленно обжигала, с каждой секундой пробираясь все ближе к сердцу, чтобы в конце концов спалить его дотла. − Ты ошиблась, Ханако, − сжав челюсти, прорычал прямо ей в лицо. – Я не влюблен в тебя. Я тебя ненавижу. И прежде, чем она успела что-либо ответить, нажал на курок. Громкий выстрел оглушил, разрывая барабанные перепонки к чертям собачьим, а маленькие капли крови трофеем окропили мое лицо. Рука больше не дрожит, как и я – не дышу, со скрипом стискивая челюсти. Крыса поймана и убита, только привычной радости возмездие не приносило. Вместо этого хотелось кричать, окончательно срывая голос. Кажется, еще секунда, и я разнесу все здание, стирая его навсегда, выплескивая всю злость, что сейчас бурлила во мне, с болью протекая по венам. Но вместо это я просто опустил взгляд с пустой каменной стены на маленькое тело, лежащее на полу. Ханако словно просто лежала, витая в своих сумасбродных мыслях. Взгляд не был стеклянным – он до сих пор оставался наполненным глубиной океана. Слегка пухлые губы так и остались в неизменной для этой девушки улыбке – легкой и невинной. Глядя на обездвиженное навсегда тело, я чувствовал, как внутри меня рушился целый мир, разрывая на миллионы частей душу. Но она предатель. И это правильный поступок, ведь предательство должно быть наказано. Скольких я карал подобным образом за нарушение доверия? Не сосчитать. Но еще ни разу я не ощущал себя настолько паршиво. − Отличная работа, Накахара, − Тачихара прошел мимо, в поощрении ударяя по плечу. – Как всегда, чисто и безупречно. Сообщу боссу. Вместо ответа выкинул пистолет на пол, поправляя плащ. Ремень на шее давил и мешал сделать вдох, и хотелось сорвать его нахрен с себя, но я лишь просунул под прочную ткань палец, чуть ослабляя удавку. − Не жаль? – Гин бесшумно подошла ко мне со спины, рассматривая бездыханное тело Ханако. − А должно быть? Каждое слово ядом оседало на языке, быстро просачиваясь внутрь. − Мне казалось, ты к ней что-то чувствовал… − Я с ней спал, Акутагава, − перевел взгляд на Гин, чтобы не сойти с ума окончательно. – А секс и чувства – разные вещи. Причем, последнего я лишен уже очень давно. − То-то я погляжу, у тебя ноль эмоций. Снаружи да. Но изнутри они разрывают на части, бурлят, рвутся на свободу, но я не даю им этого сделать – лишь топлю и собственноручно уничтожаю, как сделал это с нашими нечувствами. Стискивая челюсти посильнее, разворачиваюсь на пятках и ухожу из подвала, в котором аромат ванили смешался с кровью Ханако и моей болью, ядом сочившейся наружу.

***

Легкий полумрак в комнате – лишь тусклый свет закатного солнца нехотя рассеивается по комнате. На столе – начатая бутылка вина и почти законченная пачка сигарет, которую открыл только в обед. Тишина, нарушаемая лишь биением моего сердца, с грохотом отбивающего ребра. В руке – смятое письмо, любезно оставленное Ханако на кровати под… своей подушкой. С каждой секундой гипноза клочка бумаги, перед глазами пролетают все общие моменты, заканчиваясь выстрелом и чужой кровью на мне, которую я потом отмывал несколько часов, стоя под кипятком в душе. Надо бы избавиться от этого письма – выкинуть в мусор, сжечь дотла или разорвать в клочья – не важно. Главное, чтобы больше никогда в своей жизни не видеть свое имя, выведенное аккуратным почерком на слегка пожелтевшей бумаге. Надо. Но я не могу. Ровно как и открыть, чтобы прочитать его. И лишь когда руки настигает легкий тремор от злости, вновь поднимающейся во мне, я разворачиваю письмо, вчитываясь в строки. «Чуя, Если ты читаешь мое письмо, значит все случилось так, как и должно было произойти. Думаю, сейчас в тебе кишат ужасные эмоции и мысли по отношению ко мне. Пусть так. Но я хочу рассказать тебе кое-что о себе. Я шпионка. Убийца. Лгунья. Я врала тебе, что работаю в магазинчике, что мои родители живут в другой стране, что дома меня ждет кот… врала, что не люблю тебя. Это была самая противная ложь, которая с трудом сорвалась с моего языка. Прости, но так было нужно. Нужно было соврать, чтобы ты смог убить меня. Когда я начала это дело, все шло как надо – познакомиться с тобой, втереться в доверие, забрать документы и убить, навсегда исчезая с радаров. Все легко и просто – моя обычная работа, и ничего нового здесь не было. Но в этот план вмешался один пункт, после которого все пошло наперекосяк – я влюбилась, Чуя. Так сильно, что стало страшно. Наверное, впервые в своей жизни я смогла полюбить кого-то, и это было необычно. Первой мыслью было оборвать все связи с тобой и отдать дело другому, но… я всегда борюсь с трудностями. И думала, что здесь смогу преодолеть все, только вот забыла кем являюсь, и кем являешься ты. Враждующие группировки, ненавистные враги, жаждущие крови друг друга. Судьба оказалась еще той сукой, раз мне выпала судьба шпионить за вами, а тебе – убить меня. Но таков мир – жесток и несправедлив, и против этого негласного закона пойти невозможно. Поэтому не вини себя, Чуя. Живи дальше. Пей очень сухое вино с фруктовым вкусом, которое я, на самом деле, безумно люблю. Кури сигареты, медленно выпуская дым изо рта. Продолжай работать, занимаясь важным для себя делом. Будь собой и люби. Найди девушку, которая сможет дать тебе то, что не смогла я – счастливую жизнь. Я люблю тебя, Чуя Накахара. Всем сердцем и душой, если она у меня еще осталась. Твоя навеки, Хана.» В воздухе витает сигаретный дым вперемешку с ароматом сухого красного вина. Семидесятилетней выдержки с легким привкусом фруктов. То, которое она любила. Небо на закате Йокогамы, как всегда красивое – темно-синее, с яркими голубыми проблесками. Как ее глаза – глубокие и волнующие. Все, как в наши вечера – полумрак, поздний вечер, вино, сигареты… только аромат ванили почти выветрился, оставляя после себя лишь легкий шлейф воспоминаний. Поцелуи. Касания. Наслаждение и смех. Пистолет. Кровь. Ненависть и сломленность. Руки до сих пор ощущают холод металла, а в ушах звучит оглушающий выстрел, убивающий не только ее, но и меня, лишь с одним отличием – Хана умерла быстро, без мучений, а я – медленно, с удушающей болью где-то глубоко внутри. Сигаретный дым заполняет легкие, чуть расслабляя накопившееся напряжение, а холодный бокал охлаждает голову. Но тут звучит стук в дверь, а через секунду хрупкое стекло с красной жидкостью разбивается о стену. Влага окрашивает кирпич в темный цвет, медленными подтеками спускаясь на пол, усыпанный блестящими в закатном солнце осколками. Эстетично и очень символично – прямо как моя душа. − Накахара, сколько можно тебя ждать? – Гин влетела в комнату, замирая у осколков бокала. – Ты идешь на зачистку или и дальше будешь переводить посуду? − Иди к черту, Акутагава. Закурил следующую сигарету, покидая комнату и легкий ванильный аромат, который скоро навсегда исчезнет из нее, но никогда из моих памяти и сердца.