Богиня

Дотторе любит её улыбку — дивную, окроплённую солнцем и звёздами, живую. Нежную, как у матери, когда вплетает цветок в кудри пшена и когда смотрит на других и никогда не на него. Он любит её руки — мозоли побед и нежность девичьей заботы. Которые так прекрасно смотрелись бы на его шее и пахе. Оглаживали его бы плечи и царапали тонкими ноготками спину. Дотторе любит её запах — сессилий, свободы и венчатой кожи, под которой наливается сладко кровь. И который не выведет ни один его спирт, ни собственный аромат. Дотторе любит Люмин, особенно на своей рабочей кушетке, привязанную и обессиленную. Когда её податливое тело принимает его полностью с первого толчка и горячо сжимается на члене в тщетных попытках противиться. Разум Люмин спутан, туманен — потолок расходится волнами и фигура, что нависает расцветает смесью голубых, грязно-синих красок. Она стонет, раздвигая бесстыдно шире ноги, желая больше, и сходит с ума от всех введённых в кровь препаратов и афродизиаков. Дотторе совсем её не жалеет. Кусает до больного припухшие ореолы сосков и сжимает вздымающуюся так по-блядски соблазнительно грудь. И чуть нежнее целует приоткрытые сладкие губы. Вталкивает раздвоенный язык и мычит безумно-исступлённо, наполняя её в первый раз. Которого явно не хватит, чтобы насытиться. Его прекрасная Люмин принимает всё до последней капли. Так, как даже в самых извращённых снах Дотторе не мечтал. Каждую ночь потирая, царапая до крови ногтями ноющий член и вспоминая тот солнечный облик, будто мираж. Идеальное, совершенное тело, достойное оказаться на его столе и под ним. Он вталкивался снова и снова — безжалостно, дерзко, пока сознание Люмин ещё держало её. Трогал части пухлых, изящных бёдер и тонкой, фарфоровой талии. Люмин была великолепием, созданным по подобию богов, поэтому была достойна того, чтобы Дотторе её осквернил. Сделал его богиню жалкой смертной, запятнал персиковое тело, чтобы больше никому та стала не нужна. Кроме него. Дотторе кончает в третий раз на расставленные похотливо в сторону бёдра. Пальцами в кожаной перчатке проходясь по переполненному животу, из которого выпирает его ещё возбуждённый член. Запах Люмин — грязной, мокрой и ещё жаждущей безвольно его втискивается в лёгкие, переполняет безумным желанием, что безмерно пробуждается в нём, как в диком звере. — Ещё, — шепчет, содрогаясь всем телом, она. Дотторе не в силах перечить своей богине. Спадая на колени. Губами втягивая тонкость изнанки бёдер, припухшие складки половых губ и пальцами вталкиваясь в пульсирующую дырку, переполненную его семенем, языком скользя по клитору и слизывая сладостные соки. Сжатый меж ног. Он доводит её бесконечно-томительно, вновь и вновь прежде, чем стягивает с кушетки и устраивается на кресле. Позволяя жадному входу принять его член до основания, а Люмин звонко всхлипнуть, ёрзая голодно-нетерпеливо. Она хватает его ногами и руками, жмётся почти исступлённо и насаживается на член, моля большего. Сломленная и желающая только его. Его прекрасная Люмин. Которую Дотторе готов очернять бесчеловечно, бессовестно много, пока тело не будет запятнано им полностью — синяками, укусами, семенем. Пока Люмин не потеряет сознание, мягко обмякая в его руках. И пока тоже не станет зависима от него, как он от неё.