Бумажные принципы

Смысл жизни? Интересно, есть ли он. Скрывается ли где-нибудь между строк познавшего мир классика, или может преследует попятам каждого, кто хоть как-то задумывается о своём существовании, а быть может и вовсе не думает ни о чём и получает радость от каждого дня. Интересно. Но Казуха давно не думает о таких вещах. Вообще-то, ему в принципе трудно думать о чём либо. Он лишь сидит на подоконнике, пустым взглядом глядя в окно из-под опущенных белоснежных густых ресниц. Дождь барабанит. Его капли стекают красиво по стеклу. Лужи, большие и глубокие, заполонили собой улицы. Редкие прохожие пытаются перепрыгнуть их так, чтобы не намочить ноги. Не получается. У Казухи тоже ничего не получается. Он уже и не пытается. Деревья качаются туда-сюда, ветер гнёт их и играет листьями. Казуха опускает взгляд вниз. Всё расплывается. Голова кружится. Груз внутри чертовски давит. В груди будто тяжёлый булыжник, и так трудно дышать из-за него. Так ломит грудную клетку, и так хочется наконец ощутить лёгкость… Худая рука сама собой потянулась в карман и достала пачку сигарет с зажигалкой. Руки трясутся. Всё плывёт. Но дрожащими пальцами Казуха достаёт сигарету, поджигает не с первого раза подчинившейся зажигалкой, и закуривает. Едкий дым заполняет лёгкие, разъедает, и становится легче. Может, это лишь самовнушение. Но так гложущая боль сменяется привычной пустотой. Скарамучча будет ругаться. Плевать. Мыслей в голове нет. Невыносимо для творца, когда уходит муза. Невыносимо для поэта, когда кончились слова. Невыносимо для Казухи, когда будто умерла его часть. Интересно, это предел? Он уже на дне, или ещё только падает? Когда он сможет встать на ноги, если не смог за всё это время? Скарамучча пытался достать его из ямы. Отправил к психологу, да психолог рукой махнул, отправил к психиатру. Тот выписал таблеток, но Казуха отказывался их пить, так что Скарамучче приходилось запихивать их чуть ли не насильно. Помогли ли они? Да чёрта с два. Лишь мозг соображать стал медленнее, да равнодушие заняло свою доминирующую позицию над эмоциями. Послышался щелчок замка и хлопок входной двери. Скарамучча вернулся. Казуха не обращает внимания и даже не пытается скрыть следы преступления, выпуская изо рта вьющийся дым. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Холодные после улицы руки касаются его. Казуха не поворачивает головы и не отводит взгляд от окна. — Вновь ты взялся за эту дрянь, — послышался голос рядом. Не грозный. Уставший. Скарамучче остаётся приблизиться и подхватить сигару тонкими пальцами, вынимая её аккуратно из губ Казухи. Тот наконец отрывается от окна и провожает взглядом свою спасительницу, которую Скарамучча бессовестно потушил и, ловко юркнув в карман Казухи, выбросил вместе со всей оставшейся пачкой. — Что, не побежишь за ней, как до этого, словно жалкий щенок? — Скарамучча прищурился, а Казуха перевёл на него взгляд потухших красных из-за альбинизма глаз. Злится ли он? Нет. Всё равно. Сколько бы Скарамучча не выкидывал сигареты и не читал нотации, Казуха купит себе ещё. — Что скажешь в этот очередной из сотен раз? — медленно и тускло спросил Казуха. Некогда мелодичный голос сейчас отдавал хрипотцой. — Что курение — вредно? Скарамучча смотрел теперь раздражённо. Конечно, не знает, как выкручиваться. Перед всеми он авторитет. Перед всеми он объект обожания. А Казухе так легко поставить его в тупик. — Забавно слышать это от тебя каждый раз, — Казуха опустил ноги с подоконника и стёк на пол, положил руку на плечо Скарамуччи и приблизился к его уху: — Учитывая, что это ты втянул меня в парад бесконечного самоуничтожения. Казуха отстранился. Скарамучча смотрел отстраненно, и видно было, что жалеет. Но не признает этого. — А ты так легко повёлся на удочку, — на лице Скарамуччи таки расплылась улыбка. Ага. Сегодня действует так. — Как просто тебя оказалось сбить с правильного пути. Выходит, разум вольного поэта так легко запереть в клетке? В чём моя вина? Ты сам пошёл на это. — Действительно, — Казуха провёл пальцем по чужому плечу. — Это же не ты поставлял мне дурь, и не ты так уверял меня, что моя жизнь бессмысленна, не ты говорил, что люди — мусор, а я на дне мусорки, и не ты сделал меня зависимым от тебя. Пожалуйста, Скарамучча. Либо не мешай мне существовать, либо выгони меня на улицу и не трепли свои нервы. — Да ты сдохнешь в какой-нибудь подворотне в первый же день. Посмотри на это, — Скарамучча схватил руку Казухи и поднял, указывая на тонкое запястье. Казуха и правда очень исхудал. Футболка висела на нём мешком. А победить его в драке было проще простого. Во всяком случае, на первый взгляд. — Это не твоя забота, — Казуха забрал руку и поплёлся прочь из комнаты, чтобы больше не слушать этого, но с пути его резко сбили, спина ударилась обо что-то холодное — стена. Скарамучча прижал его, схватив за грудки. — Сколько ещё ты будешь заниматься этой ерундой? Ты пил сегодня таблетки? Казуха смотрел на него без эмоций, устало. — Лучше бы ты мне новой дозы дал так, как суёшь бесполезные антидепрессанты. — Хрена с два. Обойдёшься, — Чуть ли не выплюнул Скарамучча. —Не для того я терпел твои вопли во время ломки, чтобы теперь снова тебя возвращать к этому. — Какой заботливый, — сказал Казуха непривычно для последнего времени мягко, проводя ладонью по щеке Скарамуччи. Тот от этого напрягся, и не зря, ведь в следующее мгновение Казуха ударил его и попытался оттолкнуть, за что его лишь встряхнули и прижали по новой, так что затылок ударился об стену. — Скарамучча, я могу ударить тебя ещё раз… — Ещё раз сделаешь это — сам получишь. Мои кулаки бьют сильнее твоих худощавых ручонок. И я не остановлюсь на одном разе. Давно уже хочется выбить из тебя всю дурь. Иронично. Казуха рассмеялся устало, закрыв глаза. Как же надоело это всё. От попыток помощи Скарамуччи уже тошнит. — Так и хочешь прогнить всю жизнь? А может, вообще задумал умереть? Ты жалок. Казуха вздохнул, открыв глаза и посмотрев на Скарамуччу взглядом, не означающим более, чем то, что ему надоел этот разговор. — Интересно, что бы сделала Кокоми, если бы узнала о твоей смерти. Наверное, поняла, что приняла правильное решение, когда бросила тебя. Скарамучча бьёт по больному. Кокоми. Воспоминания сами собой всплывают в голове. Последние лучи солнца виднелись на небе. Оно приобрело яркие очертания: от тёмно-синей выси распространялись красные, оранжевые, жёлтые полосы. Первые звёзды начинали проявляться, аккуратно выглядывая из-за редких облачков. Всё потихоньку затихало, звук проезжающих мимо машин проносился реже, и детские радостные визги окончательно утихли, оставив за собой приятную тишину, разбавленную игрой на лире. Казуха на пледе, устремив взгляд в небо. Звуки лиры подчинялись пальцам, а у плеча покоилась его девушка — Кокоми. Их отношения начались внезапно, а продолжились крышесносно и романтично. Все называли их идеальной парой: тихий парень, красиво складывающий слова в строки песен, на вид прекрасный, будто фарфоровый, и такая же фарфоровая девушка, худенькая, изящная, всегда ходит в платьецах, собрав длинные светлые волосы в хвост. — Только не засыпай, — тихонько усмехнулся Казуха. Мелодия была убаюкивающей, медленной и красивой. Если закрыть глаза, можно было представить красивый пейзаж и даже волшебных фей. Во всяком случае, именно они приходили Казухе в голову, когда в некоторых моментах он быстро перебирал струны с высокими нотами. — Не засну, — Кокоми улыбнулась. Они часто лежали так вместе на крыше. Раньше это просто была традиция Казухи, что любит сочинять стихи на свежем воздухе, наблюдая красивые виды, а позже Кокоми стала приходить вместе с ним. Во время наплывов вдохновения она не мешала и не разговаривала. Лишь сидела рядом молчаливой поддержкой. Читала книги или дремала, слушала или рассматривала Казуху. Он писал стихи и про неё. Казуха часто сравнивал Кокоми с океаном. С волной, с русалкой, с одинокой рыбкой на дне и с царицей морей. Кокоми улыбалась, слушая стихи, посвященные себе. Она чувствовала себя той музой, что даёт вдохновение творцу. И несколько раз спрашивала у Казухи, так ли это. А он лишь тихо смеялся в ответ и касался невесомо её щеки, смущая. Несмотря на слова о том, что не заснёт, Кокоми отключилась. Казуха почувствовал, что и ему становится сложнее двигать рукой, мелодия становилась медленнее и тише. Солнце село. Казуха мотнул головой, прогоняя непрошенные воспоминания, а Скарамучча довольно оскалился. — Прекрасная девушка. Как бы она страдала, видя тебя в таком состоянии… — Чего ты добиваешься? — выдохнул Казуха. — Кокоми выбрала свой путь. Меня не беспокоит это. Скарамучча усмехнулся. — Ложь тебе не к лицу. Впрочем, возвращаясь к нашему разговору, почему ты винишь во всём меня? Разве нет здесь вины Томо? Сегодня он решил пройтись по всем слабостям Казухи. Парень дёрнулся, собираясь освободиться, но Скарамучча перехватил его руки и прижал к стене, сильно сжав, так что Казуха начал чувствовать онемение. По крайней мере, оно отвлекло от возродившейся боли внутри. Чёрт, не думал, что будет скучать по пустоте. Нет сил сопротивляться. — Это же он познакомил нас с тобой. Он показал тебе, что такое мир наслаждения. Что такое «свобода», как вы любили называть это тогда. Это он разрушил твоё правильное представление о мире. Казуха молчит. — Ах, да. Намного проще винить меня, чем умершего от передоза Томо, не так ли? Конечно, он же теперь святой. Не забуду, как ты тогда притащился ко мне в слезах, выпрашивая дозу. Это так резко контрастировало с тем Казухой, что спорил со мной ранее, говорил, что мои поступки неправильны и разглагольствовал о правильном пути. Так почему же я в итоге на нём, а ты нет? Обычно Казуха пропускал слова Скарамуччи мимо ушей. Но сейчас каждое резало по больному. Дышать трудно. Тяжело. Тошнота подступила, голова закружилась. Ноги подогнулись, а Скарамучча позволил Казухе сползти по стенке вниз и осесть на пол, взявшись руками за и так растрёпанные волосы. Дождь продолжает уныло стучать за окном, а на улице темнеет, из-за чего комната погружается в холодный полумрак. Скарамучча сел перед Казухой, всё ещё находясь слишком близко и давя своей аурой. И так плохо. — Вспомни, что ты делал после этого, — спустя какое-то время тихо пробормотал Казуха. — Ты продолжил делать всё для того, чтобы я навсегда остался на дне. А я, ослепший горем, ничего не замечал. Как подло было с твоей стороны воспользоваться моим состоянием. Скарамучча отвёл взгляд. Конечно. Он жалеет о том, что делал тогда. Он корит себя за мысли, которые были в его голове. За желание сломать Казуху окончательно. Для него это было забавной игрой. Осквернить ангела. А когда Казуха пришёл к нему в уязвимом плачевном состоянии, он не смог отказать себе в удовольствии воплотить свои желания в реальность. Из-за него было испорчено немало жизней. В конце концов, он торгует наркотой. Он помогает людям убивать себя, но он никогда не трактовал это так. Из-за чего и произошёл спор с Казухой в первый день их знакомства. — Попробуй. Первый раз бесплатно, так уж и быть. — Что это? — Открой и узнаешь. Казуха со вздохом повиновался, распахнул пакетик и увидел внутри белую таблеточку. — Мой вопрос остаётся прежним. Что это? — Ты попробуй, а потом сам расскажешь. — Нет. Это наркота? Ты торгуешь наркотой? — Да, и прямо сейчас я пытаюсь заполучить нового клиента, — Скарамучча сверкнул глазами, ехидно улыбнувшись. — Пытайся. Я не буду участвовать в таком. — Ну, давай! От одной таблетки ничего не будет! — настаивала подружка Скарамуччи, Ёимия, севшая перед Казухой на корточки. — Кроме просто улётных видений! Весь мир становится яркий, а ты счастливый! Казуха закатил глаза. Как объяснить этим людям, что его такое просто не интересует? Вернее, он не позволяет такому интересовать себя. Разум не должен быть ничем отравлен, картина мира должна быть реальной, и ты своими силами должен уметь разбавлять её красками. — Ты торгуешь наркотой и губишь чужие жизни, — Казуха перевёл взгляд на Скарамуччу. — А сейчас пытаешься загубить ещё и мою. Тебе не стыдно? — Хаха! Я гублю? Люди сами губят себя, Казуха. Я лишь даю им возможность посмотреть на мир по другому, — протягивая, он жестикулировал рукой, плавно ведя ей по воздуху. — А то, что они падают, — он демонстративно опустил руку. — В бездну и теряют границы — проблема их самообладания, и вовсе не моя забота. — Ты отвратителен. А теперь… Вот он, Казуха. Сидит перед ним, зависимый, сломленный, страдающий. Принесло ли это удовлетворение? И близко нет. Может ли он исправить свою ошибку? Нет! Сколько не пытается. Скарамучча не жалел людей и искренне верил в свои слова. Дураки сами виноваты, что подсаживаются на дурь. Но Казуха… Он первый и последний вызвал чувство вины. На деньги, полученные от него, не хотелось ничего покупать. Хотелось их сжечь. Но Скарамучча не сжёг, а вложил в попытки вылечить Казуху. Починить сломанное. Безуспешно. Казуха лишился всего. Он сам пошёл на это. Осознанно ступил на кривую дорожку. По пути потерял репутацию, музу, любимую девушку, здоровье, друга. Но кого же он винит во всём на самом деле? Скарамуччу? Томо? Или, может, себя? Хотя, когда смотришь на Казуху, кажется, он уже ни о чём не думает. Сейчас он ведёт себя адекватнее, чем ранее. До этого он будто слетел с катушек. Особенно, когда был под наркотой… — Дай, — Казуха схватился дрожащей рукой за ногу Скарамуччи. — Дай дозу. — Да ну? — Скарамучча опустился на корточки и схватил Казуху за щёки, покрутил его, рассматривая заплаканное лицо. — Неужели это всё тот же благородный невинный мальчик, что пришёл ко мне пару месяцев назад? Тебя даже не смутило, что мне всё равно на смерть твоего прекрасного друга? Казуха, в отличие от подобной ситуации в первую встречу, не вырвался и не протестовал, просто смотрел на Скарамуччу, а из его глаз стекали слёзы. Больно. Так чертовски больно. Он потерял всё. Он пуст внутри, как пуст Скарамучча. Ему нет смысла читать нотации как когда-то. Он не достоин нести свет в этот мир и не достоин осуждать кого-то, потому что сам достоин лишь осуждения. Он не лучше Скарамуччи. Ничем. Так больно. Два пустых человека. Если к нулю прибавить ноль, получится ноль. Казуха подался вперёд и прильнул к губам Скарамуччи. Сначала на пробу, а потом, убедившись, что это самые обычные, непримичательные губы, такие, как у миллионов других людей, стал целовать активнее, теперь уже он держал Скарамуччу за лицо и он заломил его голову до хруста, проник языком внутрь, сновал там туда сюда. Тепло и мокро. Там тепло и мокро, и Казухе хочется просто залезть туда. Целиком. Спрятаться от мира, и кажется он заходит слишком далеко, потому что Скарамучча с кашлем падает на спину, а Казуха всё не отлипает, лезит сверху, лижет, толкается чуть ли не в гланды. Скарамучча задыхается и сопротивляется, а Казухе всё равно, он целует и кусает. Пусто. Казуха сполз от губ к подбородку, а от подбородка к шее, а Скарамучча наконец смог откинуть голову и отдышаться. — Ну и что ты делаешь, м? Хочешь утешить моим телом своё горе? — Да. Именно это я и собираюсь сделать. — И даже не постыдишься. А чего стыдиться? Чего стыдиться, когда ты на самом дне? Когда ты чувствуешь, как гниёшь изнутри? Когда ты потерял всё? Предал все свои принципы? Какой смысл ограничивать себя правильными доводами? Не осталось ничего, честь чего можно было бы отстоять. Казуха оторвался от нежной кожи и выпрямился, смотря на Скарамуччу холодным отрешённым взглядом. Все мысли как будто покинули его. Рука переместилась на тонкую шею, сжала её, так что Скарамучча напрягся и нахмурился. — Дай мне, — хрипло сказал Казуха, глядя свысока. — Наркоты, травы, порошка, чего угодно. Я заплачу завтра утром. — Нечего ответить? — Казуха убирает руки от волос, но выглядит не менее слабо. Скарамучча молча смотрит в его глаза. Алая, красивая радужка. Густые, белые ресницы. Будто на них только что выпал снег. Так хочется коснуться его, потрогать… Скарамучча подался вперёд и, держа Казуху за осунувшееся лицо, коснулся губами уголка глаза. — Прошлое в прошлом, дурак. Надо вытаскивать тебя нынешнего в свет. Ты альбинос… Твоя жизнь и так под угрозой. Но у тебя есть шанс спасти её, я даю его тебе… — Я не хочу принимать ничего от того, кто принимал активное участие в том, чтобы сделать мою жизнь такой. Я не знаю, почему ты резко изменился, почему завязал с торговлей, почему строишь из себя заботливого парня. Я мог бы догадаться, но эти догадки мне отвратительны так же, как и ты. — Я настолько отвратителен? Когда-то ты был другого мнения. Время, когда Казуха только начинал губить себя. Когда Кокоми только-только бросила его со словами, что не может наблюдать за его саморазрушением. Тогда ещё был жив Томо, и тогда Казуха ещё не был сломлен. В его голове играли азарт и заинтересованное в происходящем безумии. Тогда умный и порядочный мальчик только-только сорвался с цепи, и тогда же он часто стал появляться у Скарамуччи. Языки сплетались в страстном поцелуе, а рассудок был замутнён. Эйфория растекалась по телу, а энергия бурлила, бурлила внутри. Так хотелось выплеснуть её куда-нибудь. Так захватила Казуху его новая, великолепная жизнь. Он вырвался за рамки! Перешагнул через всё то, что ему навязало общество. «Не делай то, не делай этого, будь хорошим мальчиком, иначе случится ужасное». Что случится? Ничего, ничего не случилось! Руки блуждали повсюду. Казуха гладил тело под собой, мял, хватался, и руки его остановились на сосках, дразня. Он улыбнулся в поцелуй, смеясь своим мелодичным голосом, а Скарамучча нежно сжал его шею, так что перехватило дыхание и закатились глаза. Приятная боль, обволакивающая, Казуха улыбался. Член в нём двигался со вкусом. То быстро, то замедляясь, растягивая удовольствие, заставляя стонать протяжно, чуть жмуря глаза, и ластиться к Скарамучче. Он уже не особо то отдавал отчёт действиям, кусал и проводил языком по всему, до чего дотянется, и всё посмеивался, дразнился, погружаясь в упоительное удовольствие. — Это было заблуждение, — Казуха отдышался наконец, пришёл немного в себя. — Все мои действия тогда были одной большой ошибкой. — Заблуждаешься ты сейчас, когда отвергаешь руку помощи! — Может, и так, — не стал спорить Казуха, поднимаясь на ноги. Скарамучча встал следом. — Но от тебя мне ничего не нужно. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — Скарамучча сложил руки на груди. — Раз мою помощь ты принимать не хочешь, а личность моя тебе отвратительна, что ты делаешь в моём доме столько времени? Казуха помолчал какое-то время. — Ты делаешь моё существование чуть менее бессмысленным. Не знаю, почему хватаюсь за это. Наверное, какая-то часть меня хочет спасения. Ну или я просто хочу, чтобы ты видел, к чему привели твои глупые действия — наверняка, я не первый, кто пострадал из-за тебя, — и чувствовал вину. — Не заставишь. Во мне нет чувства вины. — Правда? Тогда вытри слезу. Не ломай свой образ бесчувственного Скарамуччи. Казуха отстранил парня рукой и пошёл на кухню. Не чтобы взять еды. А чтобы закончить диалог. Дождь утих.