Дождь и слёзы

      Макс никогда не славилась любовью к чтению, потому, взявшись по наказу матери за «Унесённых ветром», не строила надежд на приятное времяпрепровождение. Как ни крути, а книга — по мнению Макс, разумеется, — устарела. Чёрные рабы, дамы в корсетах, благородные, целующие белые женские ручки джентельмены — все это ушло в небытие, и слава богу! Но чего у Митчелл было не отнять, лёгкого слога. Да и книга пахла приятно, даже аппетитно — сладко, нежно, тонко.       Она сидела в парке на пересечении Джексон-стрит и Блэкуотер-стрит, там, где ещё находился ненавидимый всеми хоукинцами перекрёсток. Что не день, то столкновение или до полусмерти перепуганные старушенции, которых сонные водители едва не отправляют в мир иной. В мелком пруду, плескаясь в зелёной ряске и темной, как чернила, воде, крякали буро-белые утки. Совсем изредка мимо проносились малолетки в грязных резиновых сапожках и курточках в чисто летних желтых цветах, но попадались и синие, и розовые — наверное, это детки тех родителей, которые серьезно считают, что каждому полу свой цвет.       Шел май. Погода холодная, как в октябре, солнце неприветливое, ломкое, и ветер дул прямо в лицо, разметая пряди волос и кремовые тонкие страницы. Первая глава не кончалась. Макс поняла, что голодная и что ей очень одиноко.       «— Вы оба прекрасно знаете, что никакой войны не будет, — досадливо отмахнулась Скарлетт. — Все это одни разговоры!».       «Тупица, — подумала Макс. — Война приходит нежданно негаданно!».       Она не погружалась в чтение. Она плавала на самой его поверхности, отбиваясь от назойливых мыслей, которые не давали покоя уже месяц. Снова и снова, раз за разом — одно, другое, третье. И слова Скарлетт о войне сработали одним из множества триггеров, что тревожат едва успокоившиеся воспоминания. Макс попыталась нырнуть в книгу, вникнуть, от чего так погрустнела героиня и чего такого не поняли близнецы Тарлтоны и что понял их негр-грум, и не смогла.       Юг США унесло северным ветром, потому-то книга называется так. Макс же унесло шепотом в листве и треском старой скамейки, смехом детворы и шлёпками крыльев по воде.       «С Индией всегда все было ясно, а Скарлетт была полна неожиданностей. Она могла довести своими выходками до бешенства, но в этом и была её своеобразная прелесть».       В животе заурчало.       Девушка захлопнула книгу, вздохнула и пошла прочь, домой — если ржавый кэмпер можно назвать домом. Впрочем, и эти мысли она гнала прочь. Не грех жаловаться. Все лучше, главное, чтобы рядом были мама и друзья. А жесткую раскладушку с пружинами, которые оставляют царапины на запястьях и цепляются за волосы на затылке, можно потерпеть, как и шум пьяных гуляк, и лай собаки за решётчатым забором.       Дыхнуло холодом. В носу запершило, захлюпало. Кожа на ногах чесалась и болела, точно не мороз, клещи её кусали. Чертовы шорты! Чертова погода! Макс высморкалась в руку, предварительно зажав лёгенький пухлый роман подмышкой, вытерла ладонь о футболку и снова всхлипнула. Мысли толкали её в ту ужасную апрельскую ночь, когда она была как никогда близка к смерти. Ничто не могло спрятать её от того страшного мига — ни книги, ни комиксы, ни музыка Кейт Буш. И никакой психологический кокон, которому научил её Уилл, не спасал от проникающих вовнутрь болезненных воспоминаний. Тогда она почувствовала вкус смерти на языке и услышала скрежет её бесконечно старых костей у самого уха. Она взмывала над полом, уже не живая, но и не мертвая. Только бы продержаться, думалось тогда, только бы продержаться.       В такие моменты Макс ещё сильнее любила маму и совсем невыносимо, будто любовь обжигала, своих друзей, которые вытащили её с того света, когда надежды не осталось. Но затем наступало опустошение, будто её заставили испытывать благодарность за спасение, и в сердце вонзалась игла. Это была та самая игла по имени «Билли». По всем законам жанра смерть, частью которой Макс стала на несколько страшных мгновений, и возвращение из неё, должны были очистить душу. Знаете, как грязным, облепленным кровью прыгнуть в прорубь и вынырнуть, но чистым, осознавшим себя. Однако с Макс этого не произошло. Она осталась прежней.       Зарядил дождь. Прячась от вездесущего мокрого кошмара, струями затекающего за шиворот и хлюпающего в обуви, люди прятались под навесами ларьков и кафе, под припасённые как раз на такой случай зонты, в машинах и домах. Тучи нависли над Хоукинсом, точно стая голодных стервятников, и солнце, без того слабое, как пульс умирающего, померкло. К моменту, когда стали видны разбросанные по парку крохотные кафе, вода залилась в кроссовки и неприятно лизала натертые пятки. Она шлепала по лужам, лужам, забавно вибрирующим, когда небо роняло новые капли дождя, то есть, непрерывно, и из носа текло.       Громыхнуло. Книга осталась цела, даже не промокла, чего нельзя сказать об одежде и волосах Макс. Она сиганула в малюсенькое здание, битком набитое ищущими укрытия на время непогоды людьми, ударилась виском о вешалку, закрыла за собой дверь и громко втянула в себя воздух, и все, что могло пролиться, пока Макс не высморкается, обратно в нос.       Снова взорвалась молния — белая стрела, прострелившая седые, клубящиеся облака. Сверкнуло синим. Макс спросила с набитым носом, можно ли снять кроссовки, потому что они мокрые насквозь, и менеджер сокрушенно повёл плечами. Ещё грустнее, конечно, было уборщику — за пару минут пол обгадили менее чистоплотные хоукинцы. Босая и продрогшая, она села за самый неприметный и единственный незанятый столик возле туалета и заказала чай. Денег с собой не было, да и плевать — выкрутится.       События перенеслись во вторую главу, после того, как, вероятно, ведь Макс ничего из первой главы не поняла, матушка близнецов прошлась хлыстом по задницам сыновей, и повествование переключилось на Скарлетт. Единственное, что на данный момент нравилось в ней — это красивая фамилия, О’Хара. Будь возможность, Макс выбрала бы себе именно такую фамилию. Но её всегда отвлекали от чтения. То вилкой звякнут по тарелке, то чихнёт кто-то, то воду спустит.       Принесли чай.       Барабанил дождь. Рычал гром. Где-то далеко-далеко, под тёмным волнистым одеялом темно-коричневых облаков блеснула зарница.       А ещё она думала, глядя на закрытые «Унесённые ветром» и свои руки, на крошки, разбросанные по столу и на букетик цветов в вазочке. В одно мгновение Макс снова почувствовала гнильцу на языке и взгляд её остекленел. Шум грозы, разговоры и мысли смешались в какофонию, от которой кружилась голова и перехватывало дыхание. Она вслушивалась в это безумие звуков, не сочетаемых, как рыба и сахар.       Что-то неземное уносило её.       И Макс, думая об апреле, засыпала.       А потом также резко проснулась, увидев среди движущихся тел знакомое лицо. Показалось? Нет. Бритая голова, желтая кофта под дождевиком, беспокойные карие глаза. Это точно та самая, но что она здесь делает? Макс заерзала на месте, отворачиваясь и желая, чтобы девушка заметила её, подошла. Нечего ведь одной сидеть да скучные книги читать. Вот она и стала махать руками, привлекая к себе внимание. И девушка сделала это — заметила, подошла, села напротив и спросила, улыбаясь:       — Привет?       — Привет, — Макс тоже села и пододвинула к ней свою чашку и чайник. — Хочешь?       Одиннадцать покачала головой. Затем увидела, что она читает, пододвинула к себе книгу и, шевеля одними губами, прочитала название. Сложив брови домиком, она сказала:       — Я ещё не читала. Слишком сложно?       — Нет, думаю, ты осилишь. Язык автора достаточно простой, ну, пока Митчелл не ударяется в описания закатов Джорджии.       У обеих, правда, возникли совсем другие мысли. Странно, беря книгу, Макс даже не подумала об этом. А по лицу Одиннадцать было ясно все — она немного да знала о романе и ряд ассоциаций выстроился в её голове, как вагоны поезда. Мэлфилд откашлялась и убрала книгу в сумку. Щеки её горели и в груди что-то было, такое тяжёлое и холодное, будто в сердце выросла глыба льда.       Одиннадцать нервно облизнулась. Она не смотрела прямо на подругу, пока не положила свою руку на её ладонь и не спросила тактично:       — Как дела?       «Никакой войны не будет».       Они тоже так думали.       — Нормально, — Макс решила увести разговор в более удобное русло, но не покидало чувство, ощущение, будто все дороги непременно приведут к тому, о чем спрашивала девушка. — Живу.       «Спасибо, что не «Как держишься?», а «Как дела?». Правда, спасибо, Оди», — шальная мысль, будто бабочка, промелькнула и испарилась. Макс подумала, что вот, она опять держит все в секрете. Душу на замок, лицо — под маской спрятать.       Одиннадцать все прекрасно понимала и лишь печально улыбнулась. Ох, эти морщины, когда она улыбается, такая молодая и такая старая, как все они. Каждый раз, видя её улыбку, дух перехватывало, и что-то происходило в животе, только теперь этот тёплый, нежный процесс мешался с зудом вонзившейся в сердце занозы. А глаза? Глядя в эти бездонные кофейные озера, хотелось раствориться в этом моменте — между тем, как она смотрит на Оди и тем, как Оди смотрит в ответ.       Только сейчас Макс хотелось захлебнуться теми озёрами и сдохнуть: приход подруги, «Унесенные ветром», непогода за окном, все оно смешалось и врезалось в неё, как шар из раскалённого металла.       Она зажмурилась и, будто чуть не заплакала, задала встречный вопрос:       — А ты?       — Да все супер, — солгала Одиннадцать, и обе не поверили в эти лживые, пахнущие лицемерием слова.       Макс знала, этого нельзя спрашивать. Макс знала — таков негласный новый закон, молчать об этом. Но обстоятельства сложились таким образом, что остановленный Армагеддон отпечатался на душах отважных хоукинских обывателей сильнее, чем мог бы сам Армагеддон и разверзшиеся в случае неудачи Врата в ад. Ситуация осложнялась еще тем, что после битвы с Векной Макс, узрев истину в лике смерти — кто друг, кто враг, и кто ей по-настоящему дорог, — осознала, насколько нуждается в родных.       О Боже, если Одиннадцать сейчас заплачет, сердце её разорвётся, но все-таки — это важно, это важнее всего остального. Знать, как знаешь, что твоя ощетинившаяся шипами роза жива да здорова.       — А как Майк? Я его последние две недели не видела. Он такой тихий стал… — Макс стиснула зубы и заставила себя смотреть на подругу. — То есть… он теперь всегда такой тихий, просто…       Глаза Одиннадцать потемнели от страдания за любимого, и та, тихо вздохнув, опустила голову.       — Он много времени теперь проводит с Джонатаном, — прошептала она. — Это все, что я знаю. Больше он меня, почему-то, в свою жизнь не пускает.       В одначасье девушка успела возненавидеть Майка и искренне, по-человечески ему посочувствовать, но дальше её сострадание было отдано все без остатка Одиннадцать. Имя Майка, как удар бича, рассекло её хрупкое спокойствие. Оно обнажило все подноготную. И Макс взяла её за руку, но на этот раз сжала, как сжимают руки друг друга двое влюблённых самоубийц перед прыжков в небытие. Нужно было узнать об остальных. Наверное, как и позавчера, она наведается к некоторым из них в гости. Но не к Майку. Майк не позволит.       «К Эрике, — она распланировала свой следующий день за долю секунды. — Сперва к Эрике, потом… да какая, к черту, разница?».       — Что, вообще?       — Вообще. И от мальчишек он отгородился, хотя, казалось бы…       Все. В глазах Одиннадцать сверкнули слёзы и голос надломился. Для них не существовало кафе, толпы людей, только они вдвоём и их раненые чувства. Макс стало трудно дышать. Она почему-то представила беднягу Дастина, который тянется к Майку, чтобы вытащить его из бездны, а он кусает его за руку и сам с удовольствием летит вниз, предоставила, как Стив с опухшим после драки лицом смотрит в потолок и собирается закричать, но тут мысль летит к Эрике, которая заходит в гости к Одиннадцать и скрывающимуся от всего Хоукинса Хопперу…       Она подумала об Эдди, и в темно-красных руках Дастина, с которыми он вернулся из Изнанки, она нашла сталь, так нужную, чтобы стать крепче. Макс не заплакала. Она подавила всхлип, ощупав душу, зажатую между молотом и наковальней. И сказала, готовая на все, лишь бы Одиннадцать больше не плакала:       — Все наладится. Честно.       Но это тоже ложь. Разве не Лукас говорил Макс, что все наладится, сразу после гибели Билли, и не слышала ли тех же слов утешения Оди от Майка, когда Хоппер якобы умер? Помогли ли те слова?       Макс посмотрела на книгу, и её обуяла жажда, которая вспыхивала в глазах отца при виде этих заполненных буквами листов, спрятанных бережно и ласково в кожаные, бумажные и картонные одежки. Ей захотелось снова попробоваться и теперь во что бы то ни стало нырнуть в «Унесённые ветром», чтобы стать Скарлетт и найти в её жизни спасение от собственных горестей.       Чтоб Индиана стала Джорджией. Чтоб восемьдесят пятый стал тысячи восемьсот шестьдесят первым и дальше, и дальше, пока история не уткнётся в тупик. Чтоб война с монстрами Изнанки стала противостоянием рабовладельческого Юга и ненавистных ему янки, пусть это звучит эгоистично и жестоко, все, думала она, лучше Одного.       Одиннадцать чуть не взвыла, больно стиснув пальцы Макс в своих и вбирая рваными вдохами душный воздух. Она закрыла рот ладонью, вздрогнула, и Макс стала считать секунды до момента, когда её сильная подруга вернётся. Она смотрела на Одиннадцать и на одно мгновение поняла, что это — как коснуться рукой чего-то мягкого, пушистого и непонятного, и тут же одернуть. Грусть и маленькое, с гальку размером, счастье теплилось внутри.       — Я знаю, — наконец сказала Одиннадцать. Они не размыкали рук. — Я знаю.       Макс взяла «Унесённых» и раскрыла на половине второй главы.       — Я могу почитать тебе. Нам, — предложила она. — Хочешь?       Девушка лишь кивнула и отвернулась, глядя во вспотевшее мокрое окно. Там, на улице, сверкал голубым мокрый асфальт, и загоралась белым огнем вода. Деревья низко-низко сгибались к земле, точно кланялись или ветер хотел их преломить, как тонкие сучья под своими ногами. Шатры развевались, прямо как крылья, меж скамейками, крутясь колесом, застрял раскрытый зонт, мусорка завалилась на бок, выплёвывая на свет божий гнилые остатки пищи и мокрые газеты, летели листья и сминалась трава, прилизанная ветром.       Но Макс заставила себя оторваться от столь прекрасной и печальной картины, перелистнула в самое начало и стала читать. Она знала, Оди слушает. И потому наконец нырнула в историю, в которой пока что случился красивый алый закат да шли разговоры о Гражданской войне. Тогда это ведь были просто разговоры, просто вероятность. А для них, людей современных — неоспоримый факт, как то, что раньше словом «черномазый» обращались к рабам, и это было нормально, и женщины прятали свою личность, чтобы угождать мужчинам. И книга рождала ассоциации — утонченных милых девушек, способных заткнуть рот любому мужику, чернокожих и мальчишек, которым война была интереснее учебы.       В какой-то момент она поймала на себе взгляд Одиннадцать и увидела на её лице любимую улыбку.       Затем дождь закончился, и девушки вышли в парк, держась за руки. Влажное, теплое дыхание лета, напоенное запахами влажной, утоптанной земли и молодых, рвущихся к небу побегов, сладко обволакивало их. Раньше, идя одна, Макс не замечала, как красивы леса Хоукинса. Но вот, прогремела очередная битва со злом, и мир расцвел, обрел цвет и плоть. Смерть, окружившая Макс, сделала эту жизнь ярче, точно после принятия наркотика. Она прошлась пальцами по тонкой полупрозрачной паутинке, в которой мерцали кристаллики дождя, и по грубой коре дерева. Она дышала. Она высовывала язык, пробуя на вкус ветер.       Они даже не спросили друг друга, кто что здесь забыл. Наверное, Одиннадцать не искала места уединения, где можно тихо почитать и послушать музыку, скорее, просто гуляла, изучая мир, которого её лишили четырнадцать лет назад. Или скучала без Майка, своих друзей и Хоппера, вынужденного днями напролёт сидеть в своей разрушенной хижине и думать, как бы объяснить своё возвращение из мёртвых. Потом пошёл дождь, и Одиннадцать, знавшая о скорой непогоде, раз пошла в дождевике, но не ожидавшая, что она будет такой сильной, спряталась и нашла Макс.       — Что такое янки? — первая прервала молчание Одиннадцать.       — Что? — Макс опешила. — Янки? Янки — это так южане обзывали северян, показывая своё презрение к ним.       — Получается, и северяне как-то южан обзывали? — она нахмурилась.       — Если и да, то я не знаю как.       Одиннадцать кивнула.       — Ты, кстати, янки, — хмыкнула Макс. — Индиана — это север. Здесь зимой холодно и много лесов, прям как в Мэне, а Новая Англия слыт своими янки.       — А ты?       — Я южанка, я из Калифорнии, — она обернулась к подруге и так шла спиной вперёд, глядя на неё.       Одиннадцать улыбнулась и тут же выпалила:       — В таком случае, я просто счастлива, что родилась здесь.       Макс засмеялась, шуточно толкнув Одиннадцать и уклонившись от её неуклюжей атаки. Они уже не были детьми. Это были ответственные и сильные духом самостоятельные девушки с длинными ногами, вытянутыми туловищами, округлой грудью. Но сейчас, гуляя по парку и уходя все дальше в лес, где они, вероятно, заблудятся, они чувствовали себя на все двенадцать.       Они говорили и играли, как можно дальше уходя от причины этих разговоров и игр, то есть, нежелания говорить о том, о чем стоило бы поговорить. Этой причиной были слёзы Одиннадцать, её реакция на Майка, и боль, возникающая каждый раз, когда речь заходила о том. В первые дни, когда все произошло, Макс думала, что сошла с ума и надумала себе случившееся. Она была готова поверить во что угодно — что Векна убил её окончательно, и это лишь горькое предсмертное видение несчастливого будущего. Что Векна изнасиловал её, ведь он маньяк и психопат с синдромом ницшеанского сверхчеловека, и потому она надумала себе, в попытках забыть, нечто более ужасное. Что Векна превратил Хоукинс в Изнанку, и виденное — лишь желанное меньшее зло.       Но прошлое, будь то Гражданская война, Вьетнам, Хиросима, что угодно ненормальное, нереальное и ужасное — нельзя, черт возьми, изменить и отмахнуться от него.       Солнце уже закатывалось, и голубое платье небес постепенно окрашивалось в тускло-розовые тона. Сумеречная тишь неслышно обступила девушек. Кровь заалела в широких, как крылья, листьях и красными лентами упала на бурую землю. Заросли папоротников, терновые кустики, оскалившиеся валежники и позеленевшие со временем пни потонули в полутьме. Они сели под тенью сплетенных, как в драке, ветвей кедра, на ствол поваленного дерева, и, запыхавшиеся, уставились друг на друга и на «Унесённых ветром», которые Макс положила между ними.       Они смотрели на хоукинский закат, прекрасный, но несравнимый с тем, что Мэлфилды наблюдали в Сан-Диего. Покрываясь красными прожилками, горящими, как огонь, город готовился ко сну. Макс же вспоминала медные дорожки, которые бросало гаснущее солнце на колышущиеся волны и как с наступлением вечера стыл песок под ногами.       Одиннадцать положила голову на плечо подруги, и та услышала:       — Мне пора. Хоппер будет нервничать. А если будет, то выйдет, и… не знаю. Случится что-то нехорошее.       В груди стало слишком тесно для переполнивших её чувств. Это были и досада, и настоящее горе, и лёгкая радость, ведь сейчас она уйдёт и оставит Макс одну. Но теперь, когда они читали вместе и думали об одном и том же, невозможно было представить, что придётся отпустить Одиннадцать. Макс спрашивала себя, почему её тянет к девушке с бритой головой и суперсилами и что за напасть такая, когда Одиннадцать в поле её зрения, существование становится жизнью, и Макс воскресает.       — Я зайду к тебе завтра, — пообещала она. — И мы продолжим. Что думаешь?       — Заинтригована, — призналась Оди. — Будут ли Скарлетт и Эшли вместе? Как отразится война, которая непременно случится, на героях? И почему Скарлетт всем нравится?       — Потому что она решительная, смелая и готова на все ради достижения своих целей. Ну это так, спойлер.       И молчание. Не глядя на друга друга, они взялись за руки, потные, грязные, но надёжные. Легкие стянуло тугим, неразрывным узлом, и стало жарко, как вчерашним утром, когда температура достигала плюс сорока. И, не в силах больше справляться, будто прорванная плотина, Макс позволила пустить себе слезу и движением осторожным и медленным, как бы спрашивая у Одиннадцать разрешения, притянула её руку к своему лицу и коснулась белых костяшек губами. Ветер развевал одежду Одиннадцать, свет бросал на её кожу длинные тени. Сердце больно стучало в груди, будто ему стало тесно там.       Макс не смогла бы объяснить, зачем сделала это, но улыбка Одиннадцать стоила всех вопросов без ответа. Ей просто понравилось ощущение — чуть холодная кожа, тонкая красивая рука у неё на губах. Она смотрела на Макс, смотрела с любовью, от которой кипела кровь, щипало щеки и сворачивало, кусало живот, точно при месячных спазмах.       — Ты тоже смелая и решительная, — прошептала Одиннадцать. — А ещё добрая.       «Нет, драгоценная Оди, мне не хватило смелости, доброты и решительности, мне не хватило сил и удачи, чтобы…», — она скрылась от этой мысли, как щитом, великолепно зная — она рано или поздно преодолеет все преграды и будет произнесена. Никогда такого не было, чтобы Макс называла себя храброй, она не читала себя по-настоящую такой даже когда пошла навстречу к проклятию Векны, чтобы дать Робин, Нэнси и Стиву фору по времени. Она смотрела на свою трусость под призмой розового неона и сияния фейверков, которые она никогда не видела так близко, как в ту летнюю ночь восемьдесят четвёртого. Тогда погиб Билли, и все, что сделала для него Макс — смотрела, разинув рот.       Рука Одиннадцать до сих пор лежала в её ладонях, и Макс поняла, она не хочет её отпускать, и потому почувствовала себя настоящей предательницей. Она посмотрела в глаза правде, посмотрела вглубь. Эта радость, этот поцелуй, это желание сплетать свои пальцы с её… и это после того?..       — Если бы Лукас был здесь, он бы так не сказал, — Макс услышала в своём голосе истерику. — И Нэнси тоже.       — Нет. Нет, нет, нет, — Одиннадцать прикоснулась ладонью к теплой и мокрой от слез щеке подруги, и их лица оказалось совсем рядом, так что Макс могла почувствовать во рту её дыхание, пахнущее лучшими вафлями в Соединённых Штатах. — Наоборот. Они бы повторили за мной, потому что это правда.       — Это моя вина…       Одиннадцать поморщилась, словно получила пощёчину. Все понимали, что силы остановить Одного были только у неё, и, по существу, если кого винить — это её. Но никто, тем более Макс, не стал бы этого делать. Разве что Майк. Этот импульсивный юноша с обжигающим взглядом мог такое сказать в порыве ярости. Он мог. И Джонатан, о, Джонатан тоже мог не удержать язык за зубами.       Макс почувствовала, как мир качается, рушится. Она провалилась в то воспоминание, то сине-чёрное воспоминание об одиночестве, страхе и оцепенении, сменяющимся пониманием, тяжёлым, как небосвод.       Одиннадцать уставилась на неё.       — Нет, Макс, не твоя. Хватит винить себя в том, над чем у тебя не было власти, — и произнесла то, чего все они так боялись: — Лукас и Нэнси… они погибли не потому что ты или я не смогли им помочь, а потому что Один это сделал. И они погибли не напрасно.       Она прижала её к себе, ставшую вмиг маленькой и беспомощной. Книга упала, и ветер раскрыл её, перелистывая страницы, будто ища что-то. Если бы девушки посмотрели на «Унесённых», то зацепились бы взглядом за точную и острую, как наконечник стрелы, цитату — никак роман хотел утешить своих читательниц:       «Зачем забивать себе голову тем, чего уже не вернешь, — надо думать о том, что еще можно изменить».       Она открыла глаза в объятиях Лукаса, она помнила, как тот, мальчишка, к которому она испытывала настоящие дружеские чувства и всегда обманывала на предмет более тонких, романтических, целовал её щеки и плакал. Он повторял её имя, обещая, что никогда больше не отпустит, и Макс чувствовала, что предаёт доверие между ними, кивая и тоже его обнимая. Ведь только что они с Оди обыграли смерть, и она поняла, что Лукас ей бесконечно дорог, как Дастин, как Стив, как Майк, как Робин и Нэнси, как этот прохвост Эдди и засранка Эрика.       А потом его голова резко откинулась влево, и хруст, будто ветка треснула в костре, разнесся по всему дому. Он эхом бился в ушах, бился в груди вместе с сердцем. Но откуда он? Что это было? Макс тогда посмотрела на Лукаса и поняла — он смотрит влево, будто увидел в окне нечто ужасное, и глаза его остекленели, и тело обмякло. Она услышала крик Одиннадцать и, ничего не соображая, прижала к себе Лукаса. Онемевшим, пустым сознанием она попробовала бесформенную мысль на вкус и ничего не почувствовала. И лишь за тем, когда вернулась чувствительность, Макс заорала — не завопила, не закричала, заорала, будто чья-то сильная рука выдернула из неё все органы. Она поняла, что держит не Лукаса. Она держит его труп.       — Прости, — повторяла та. — Прости, прости, прости, тебе правда нужно домой, а я тут сижу, держу тебя и, и…       Наверное, Одиннадцать считает, что Макс плачет, лишь бы подержать её рядом ещё немного, но это не правда. Пусть Одиннадцать идёт, пусть даже оставит её одну в охваченном закатным пожаром лесу. Эти слёзы и девушка были никак не связаны.       Почувствовав её дрожь и увидев, как мокрые дорожки на её щеках блестят в последних солнечных лучах, Макс собрала остатки сил, борясь с болью потерь. Будто мало Оди было проблем, теперь ей нужно успокаивать эту заносчивую Мэлфилд! Разве она одна скорбит? Нет, с ней все борцы с Изнанкой, с ней Одиннадцать, для которой Нэнси и Лукас тоже были друзьями. Эгоистично считать себя одиноким в горе, будто мёртвые люди принадлежали только тебе.       — Все наладится, честно, — повторила её слова Одиннадцать.       — Я знаю, — она произнесла это, захлёбываясь слезами. — Но я не могу не думать об этом. Боже, Оди…       — Хоппер потерпит, — она лишь сильнее стиснула пальцы на мокрой одежде и её спутанных рыжих волосах. Покрытой мурашками шеей, она почувствовала чужую дрожь и тепло крови в венах. — И Майк переживет, и его семья, и Джонатан. И мы. И все-все-все. Хоппер говорил, мы должны запоминать эту боль, и тогда сможем идти дальше. Знаешь, когда он «умер», я читала это письмо каждый день и смотрела на его фотографии, и думала — будь я не такой медлительной и жалкой, он бы остался жив.       «И он живой, в отличии от остальных», — Макс прикусила язык.       — Мы должны идти вперёд, именно ради этого погибали все дорогие нам люди. Чтобы… чтобы мы продолжали борьбу.       Она вспомнила рассказ Дастина. Лукас и Нэнси умерли внезапно, наверное, даже не осознав, что умирают. А гибель Эдди, полоумного ролевика из «Клуба Адского пламени», была совершенно другой. Он знал, как умрет, если не побежит и посмотрит в глаза крылатому чёрному вихрю. И он сделал это, ведь знал ещё кое-что — его жертва спасёт Дастина и весь Хоукинс. Новая мысль вспыхнула в голове, справедливо ли, что она горюет по нему меньше всего, если успела полюбить за столь короткое время? Или это другое? Может, то было смирение? Да, Эдди умер, но умер, потому что иначе не могло быть. А Лукас и Нэнси погибли… так как погибли, и не было в их смертях ни смысла, ни закономерности. Также умерли Билли — зная, что умрет, — и Боб, который мог спастись и умер из-за какой-то случайности.       Макс отодвинулась от Одиннадцать, держа руки на её щеках и смотря в её красивые, карие глаза. Внезапно пришло спокойствие, ледяное, как зима.       — Спасибо, — она стёрла слёзы с ресниц. — И… можешь убить, если я повторю это ещё раз, но прости. Я не должна была плакать.       — Каждый имеет право на слабость, — Оди сказала это со знанием дела. — Когда Истязатель Разума готовил первое вторжение, я смогла испугаться лишь когда мы с Хоппером остановились у лаборатории, и я вцепилась в его рукав, будто вот-вот потеряю сознание.       Порыв поцеловать Одиннадцать минул, как волна, пришёл и ушёл. Поцеловать в губы, чтобы выразить благодарность и любовь. Но это было бы неправильно, нечестно. Макс смутилась этой мысли, как того, что успела поцеловать её мягкие чуть холодные пальцы. Как можно хотеть этого, как можно хотеть Одиннадцать теперь? Вдруг это не любовь, а всего лишь желание чувствовать и быть любимой, когда вся твоя прошлая жизнь лежит в руинах? Ненастоящее. Наваждение.       Одиннадцать подняла «Унесенных ветром», стряхнула с обложки грязные капли минувшего дождя и притянула Макс. Та приняла книгу, как букет цветов, и прижала к груди, в которой билось сладко стонущее сердце. Любила ли она Одиннадцать раньше, полюбила только сейчас или никогда не любила, оставалось ещё одной из множества загадок. Макс не хотелось знать, вот это она поняла сразу.       Солнце исчезло за горизонтом, и опустилась ночная мгла. Они сидели под переплетением ветвей, и между ними была книга.       — А вот теперь мне правда пора, — голос Одиннадцать в наступившей тишине звучал инородно. — И тебе тоже, — Макс кивнула. — Тебя проводить? Тебе нужно это? — Макс покачала головой снова, но уже отрицательно. Им было не по пути. Хотя девушка мечтала провести еще немного времени с Оди, это не должно нести вред. Заставлять Хоппера нервничать — как раз тот самый вред.       Она поднялась, протянула Макс руку, и та её приняла.       В тот день между ними возникла новая связь на замену тухнувшей, осыпающейся старой. Прежние Макс и Одиннадцать, вероятно, погибли в кроваво-красном мире Векны, узнавшие горькую правду и встретившиеся со своими страхами. Теперь были новые они. Макс, которая потеряла Билли и Лукаса, у которой бухающая мать и «Унесённые ветром» подмышкой, и Одиннадцать, временно, но не навсегда без Майка, с вернувшимся Хоппером и целью, которой раньше не хватало её жизни.       Но тогда Макс могла думать только о том, кто же кому помог — она Оди или Оди ей. Кто кого поддержал? Кто кому стал сегодня опорой?       Они расстались в зелено-фиолетовом сумраке, когда дорога повела их в разные стороны. Но Макс ещё немного смотрела, как она уходит, уходит, растворяясь в темноте, как призрак. И, казалось, с Одиннадцать, удивительно серьёзной девушкой с короткими, как подстрижены газон, волосами, и татуировкой на запястье, идёт ещё две фигуры… три… пять… шесть… но, стоило моргнуть, морок развеялся. Она шла одна. Желание догнать её, довести до дома, чтобы не беспокоиться, как бы Векна не убил и её, жгло сердце и ступни. Однако Макс пересилила себя.       Помахала Одиннадцать, которая ни разу не обернулась, и пошла своей тропой.