...любовь – самое прекрасное, что может произойти с человеком.

      Любовь – довольно скользкое, размывчатое и сложное понятие. Сколько поэтов слагали стихотворений, выражая свои чувства предметам своего воздыхания; сколько они писали рассказов, где от безответной любви и предательства сердце человека, разбитое вдребезги, просто не выдерживало, от чего тот заканчивал жизнь самоубийством.       Любовь – зла. Любовь – прекрасна. Самое лучшее и одновременно самое ужасное, что может произойти с человеком. Возникает так внезапно, а осознание приходит ой как долго. Всё это слишком трудно, муторно и проблемно, поэтому Тодороки никогда не хотел испытать этот побочный эффект от попадания кривой стрелы косоглазого купидона. И самое забавное, что он уже давно был поражен, но до конца пока ещё не осознавал, что «рана» слишком глубокая, и в скором времени она отзовётся в груди колкой болью, принося массу осложнений.       Когда же Тодороки осознал, что по уши застрял в этом радужном дерьме, под вселюбимым названием: «Любовь?». Наверное тогда, когда постоянные крики одного красноглазого блондина перестали раздражать; грубые слова, брошенные в его сторону, перестали казаться грубыми и неотёсанными, а наоборот, вызывали слабую улыбку, которую Тодороки всячески скрывал под бесчувственной маской холода; от любого слабого и случайно прикосновения тело покрывалось сотней мурашек, а уши так предательски краснели. Наверное, Тодороки осознал свою пиздецкую влюблённость тогда, когда радостный Мидория вбежал в гостиную и, обведя «свою компанию» – Иида, Урарака и, к самому удивлению Шото, он сам – счастливым взглядом, на выдохе пискнул: «Кац-чан ответил мне взаимностью!».       Иида и Урарака радостно заулюлюкали, срываясь с места и обнимая Изуку, поздравляя его, а Тодороки… А Тодороки сидел как вкопанный и немигающим взглядом смотрел в одну точку. В голове, словно как какое-то проклятие, повторялось одно: «Кац-чан», «…ответил…», «…взаимностью». Шото поднял растерянный взгляд на друзей (благо, они этого не заметили, так как были уж слишком увлечены нахлынувшей их радостью) и понял: он не рад. Он завидует. Ему больно. Он хочет быть на месте Мидории, потому что он, блять, пиздецки как любит Бакуго.       Чуть пошатываясь, Шото встал из-за стола и, случайно задев ногой журнальный столик, от чего стоявшая на нем ваза с жёлтыми хризантемами упала и разбилась, помутневшим взглядом сначала посмотрел на мокрые осколки, а после вскинул взор на удивленных и притихших ребят. – Тодороки-кун…? – обеспокоился Мидория, вырываясь из объятий Урарака и Ииды, делая неуверенный шажок к гетерохрому. – Всё в порядке? «Ничего не в порядке, Мидория». – Да-да, просто резко голова закружилась. Я рад, что у тебя всё так удачно сложилось, – слабо выдавил из себя Тодороки, пытаясь улыбнуться. «Ложь». – Тодороки-кун, тебе помочь? Может, сходим в медпункт? «Хах, если бы врачи могли вылечить это». – Не стоит, я пойду в свою комнату и… «И буду жалко убиваться осознанием того, что ты забрал у меня того, кто…» –…и  полежу немного. Тогда всё пройдёт. «Ничего не пройдет, Шото».       Верно, ничего не пройдёт. Поэтому, не смотря на друзей, Тодороки поспешным шагом удаляется из гостиной, быстро поднимается на свой этаж общежития – в свою комнату – и, заперев дверь, обессиленно оседает на пол. Сейчас. Ещё чуть-чуть, пожалуйста. Пусть мозг отключится и не будет воспринимать всё, что только что сейчас произошло. Пусть это кажется лишь злой и неудачной шуткой жизни. Всего лишь шуткой.       Шото обхватывает себя за ноги, прижимая их к груди, и утыкается лицом в колени. Вот они – слёзы. Вот она – чёртова любовь. ***       Просыпается Тодороки с явной неохотой, невыспавшийся и с затёкшим телом, уснувший только под утро. Еле как найдя в себе силы встать, парень всё же выходит из комнаты и направляется в общую душевую. Резкая боль отдается в голове, от чего Шото жмурится, массируя по дороге круговыми движениями пальцев виски, словно бы это могло помочь от мигрени.       Зайдя в душевую, Тодороки встает напротив раковины, опирается на неё рукам и смотрит из-под лобья в своё опухшее и покрасневшее отражение; грустно усмехается, понимая, что последняя надежда на то, что всё вчера произошедшее могло оказаться сном, блекла с каждой минутой. Мотнув головой и окатив себя холодной водой, парень вышел из душевой, направляясь в гостиную. В неё он так и не зашёл: там, на диване, спиной к нему, сидел Бакуго. На его коленях находился Мидория, крепкой хваткой окольцевавший его шею и что-то тихо шепчущий тому в губы. Шото соврёт, если скажет, что ему не стало противно от этой картины. Шото соврёт, если скажет, что у него не было маленькой надежды на то, что эти двое поссорятся, а после расстанутся. Шото соврёт, если скажет, что ему не было больно при виде того, как тот, кто не выходил из его головы ночами, целовал другого, любил другого и был с другим. Больно было. Это ноющее чувство пустоты возникало каждый, когда парень пытался заглушить дикое желание коснуться Кацуки, поговорить с ним, нарушить границу «знакомые» и наконец-то попробовать столь желанные губы на вкус. Боль, тихо ноющая где-то под сердцем, заставляющая его бешено стучать, стало теперь неотъемлемой частью жизни Тодороки.       Шото соврёт, если скажет, что любовь – самое прекрасное, что может произойти с человеком.