Помнить

с ясным взглядом слепца

навсегда молодой

день за днем, до конца

продолжается бой

♫ СЛОТ — Бой

            Школа для Сузаку была чем-то недоступным — в последние годы он и помыслить не мог, что однажды вернется за парту. В пятнадцать лет поступив в армию, сын Куруруги Генбу то ли хотел попытаться изменить мир изнутри, дослужившись однажды до Первого Рыцаря (только неизвестно, каким образом), то ли просто не знал, куда податься после гибели Лелуша и Нанналли, после проигрыша Японии, и… и после «самоубийства» отца. В армии Сузаку искал смерти. Все его красивые слова про желание изменить мир были самообманом, и обмануть он хотел себя. Он жил с тяжелым грузом на душе, с грехом, который не прощают, с неизлечимой травмой психики и с невыносимым чувством вины. Ему было десять лет. Отец часто поднимал руку на сына, особенно, когда был расстроен или рассержен из-за политики, а Сузаку попадался ему на глаза, и маленький Сузаку сначала терпел, прятался, плакал, а потом — начал огрызаться. Он вырос рано, научился драться у Тодо, и тогда… тогда все вышло само собой. Сузаку ни о чем не думал. И тоже злился — он понимал, что Япония в тупике. Он не мог точно сказать, почему, но четко знал: они проигрывают. Они обречены. Отец ударил особенно больно, и злость, все эти годы нараставшая снежным комом, вырвалась наружу. Злость на отца, на Британию, на императора Чарльза… Так вышло, что рядом на столе лежал нож. Так вышло, что Сузаку его схватил. Так вышло, что нож вошел в грудь отца, и Куруруги Генбу, зовущийся «последним самураем» погиб от руки не врага, но собственного сына, и вовсе не от слабости, просто… кто ожидает реальной угрозы от десятилетнего ребенка? Сузаку и сам не ожидал. Всю ночь он сидел рядом с телом отца и беззвучно плакал, трясясь в истерике, а утром был готов, что его тоже убьют, что его казнят, он этого заслуживал! Рука сама тянулась к ножу, к тому самому, что убил отца — Сузаку знал, что если перерезать вены, то он умрет. Но не стал резать — в сознании вспыхнуло лицо Нанналли, милой Нанналли, ставшей ему, почти как сестра. У нее есть Лелуш, Лелуш сделает все, чтобы ее защитить, но лишняя защита никогда не помешает… И только воспоминание о Нанналли спасло Сузаку тогда. Он надеялся, что его приговорят к казни, или хотя бы посадят в тюрьму, но — его даже не ругали. Смерть Куруруги Генбу выдали за самоубийство. Смерть Куруруги Генбу прекратила войну, которая иначе могла затянуться на долгие годы — тогда Сузаку этого не представлял. После он понял, что его поступок фактически остановил долгий военный конфликт, но не увидел в этом никакого для себя оправдания. Он — убийца.

***

Академия Эшфорд казалась Сузаку другим миром, словно отдельным государством, не Британией, не Японией, а каким-то островком благоденствия, веселья и немного безумия. Правил здесь не император Чарльз, и даже у чудом выжившего Лелуша в Академии власти не было, что уж говорить о директоре Рубене Эшфорде, который лишь де-юре звался главным… Вся власть в этой маленькой стране принадлежала Милли. Сузаку не мог поверить, что это реальность — школьная форма вместо солдатской, уроки, домашние задания, внезапное вступление в студсовет, воссоединение с Лелушем и Нанналли, появление новых друзей… Он не обращал внимания на то, что его вещи портили, исписывая гадкими словами, молча застирывая все и не жалуясь — хорошо хоть так, хорошо, что не вслух, что не кричат оскорбления вслед. Ему все равно, он привык, а Лелуша бы это злило, и, если бы услышала Нанналли — ее бы это ранило. Принцесса Юфемия была истинным ангелом, сошедшим с небес. Буквально — с небес ему на руки. Сузаку восхищался ею, был готов боготворить, служить ей преданным псом и умереть за нее, если потребуется. Хотя ее доброты не заслуживал. Ничьей доброты не заслуживал.

***

Алгебраические формулы выстраивались в шеренгу, как солдаты на параде. Сузаку не любил математику, никакие точные науки не вызывали у него интереса, но он старался получать высокие баллы, чтобы не подвести ее высочество. Не всегда получалось, не от Сузаку зависело, сможет ли он вовремя подготовиться к экзамену, но когда он мог — он учился. Сегодня урок начался не с проверки домашнего задания. Сузаку неверяще моргнул, провожая взглядом девушку, которая села за соседний стол — всего-то проход разделял. Леди Аня Альстрейм. Он не был уверен, знает ли она его (хотя, наверное, после скандального выбора принцессы Юфемии одиннадцатого в свои рыцари его знали все), и Сузаку про Аню тоже было известно мало, но главное… Шестой рыцарь Круга. Что здесь делает Шестой рыцарь Круга? Не могли же ее отправить следить за кем-то? О том, что опальные принц и принцесса живы, знала Юфи, но Юфи никому бы не сказала… Или? Она же близка с Корнелией, а Корнелия — вовсе не такой ангел, как младшие принцессы. И почему Аня пишет что-то в телефоне? Если передает сведения — то это слишком заметно. Другой вопрос: почему учитель не делает ей замечания? Насколько Сузаку узнал преподавателя — тот не делал поблажек ни аристократам, ни детям богачей, ни военным. А тут — прямо у него под носом студентка рылась в гаджете, и ей все сходило с рук. — Куруруги, внимательнее, — строго сказал учитель, и Сузаку виновато втянул голову в плечи.

***

Каллен недовольно покосилась на соседку. В отличие от Сузаку, она не узнала в Ане рыцаря Круга — их лица не афишировали на всю страну, а Кодзуки, в свою очередь, ими не интересовалась. Как противниками, но не как людьми. Ей было комфортно сидеть за столом одной, так не приходилось ежеминутно разыгрывать свою вынужденную роль слабой больной девочки, чтобы обосновывать частые отсутствия «по состоянию здоровья». Впрочем, Альстрейм на Кодзуки даже не глянула, уткнувшись в телефон. Совсем обнаглели британцы, со злостью подумала Каллен, она что, на уроки пришла, чтобы в игры играть или в чатах сидеть? Или где она там сидит? Не выдержав, Каллен осторожно заглянула в телефон Ани, и не увидела ни игр, ни переписок. Текст на дисплее был, но… она писала не сообщения.

«Учитель рассказывает что-то из восьмого параграфа учебника алгебры. Моя соседка — красноволосая девушка, я пока не знаю ее имени»

Это что еще за фигня? Хотя, подумала Каллен, какая к черту разница. Пусть она хоть голые фото мужчин разглядывает, ее проблемы.

***

Все, что говорил учитель, Аня не слушала — только пометила номер параграфа. Вместо того, чтобы слушать, она тайком рассматривала других студентов — редко получалось оказаться в компании сверстников. Взгляд зацепился за парня с каштановыми волосами, японца — единственного японца среди британцев. Аня напрягла память, но вспомнила только благодаря тому, что парня одернул учитель. Куруруги Сузаку. Рыцарь ее высочества Юфемии. Забавно…

***

Его сменную форму в который раз испортили, красной краской намалевав на черной ткани все, что думали об одиннадцатом в британской школе. Сузаку вздохнул — он все надеялся, что однажды неизвестным вредителям это надоест, но пока что безуспешно. Возле умывальников никого не было. Закатав рукава, Сузаку привычно принялся замывать краску, и вдруг услышал щелчок фотоаппарата. Аня забыла выключить звук камеры. Еще год назад ее бы это расстроило, сейчас же девушка приняла все, как данность. Не первая и не последняя вещь, которую она забудет. А перед Сузаку стало немного стыдно. Аня не хотела, чтобы он заметил, как она влезает в его личное пространство. — «Одиннадцатая мразь», — серьезным голосом прочитала Альстрейм одну из надписей. Сначала Куруруги подумал, что она его оскорбляет, но глянул на пиджак с той самой надписью и пожал плечами. Как вести себя с Аней — он не знал. Уважительно? Как обычно? Равные они тут или нет? — А слово «свинья» они написали с ошибкой, — бесстрастно продолжила Аня. — Ага, — кивнул Сузаку, просто чтобы не молчать, пока с ним разговаривает леди, да еще и старшая по званию. — Паршиво тебе, — она не спрашивала, а утверждала. — Да нет, не паршиво, — Куруруги улыбнулся. — Я рад, что снова учусь в школе. Ее высочество сожалеет, что сама больше не может продолжать учиться, и сказала, что пусть хотя бы я… Она очень добра ко мне. Аня кивнула, не изменившись в лице. — Ты любишь ее? — А? — завис Сузаку. Как можно спрашивать такие вещи? Да еще и таким безразличным тоном? Да еще и насчет королевской персоны? Да еще и девушке, причем леди, у парня? — Это некорректный вопрос, да? — Аня совсем немного смутилась, забегав пальцами по клавиатуре телефона. — Прости. У меня очень низкий уровень социализации. Другими словами: я понятия не имею, о чем разговаривать с людьми. С тобой разговариваю и то потому, что хоть немного, а тебя знаю. Сузаку растерялся. Как реагировать на Аню, он все еще не понимал, и она запутывала его еще больше. — Ну, думаю, что некорректный, — честно сказал он. — О любви не принято спрашивать. Особенно у малознакомых людей. — Я так и думала, — кивнула Аня. — Но немного сомневалась. Она перестала общаться с ровесниками, как и вообще с людьми, без необходимости, когда поняла, что теряет память. Посещая светские мероприятия, как положено девушке ее статуса, Аня на следующий день не помнила тех, с кем говорила на балах и раутах, если говорила с кем-то незнакомым. В разноцветной толпе и в шуме запоминать было еще сложнее. Сближаться же с кем-то Аня не хотела по той же причине проблем с памятью. Из книг запоминала только отрывки, а когда Альстрейм стала военной, то тем более на общение времени не осталось. Если бы не Джино, она бы вообще не разговаривала. Ее пальцы вновь забегали по экрану. — Сузаку, где тебя… Каллен споткнулась на предложении, но все же договорила. — …где тебя черти носят? Милли тебя искала, мы зал украшаем к фестивалю, рук не хватает! На Аню она решила не обращать внимания. — А вы с нами не хотите? — спросил Сузаку, радуясь, что по правилам вежливости японцев может обратиться к Ане уважительно без всякого звания. — Не люблю фестивали, — сказала Аня. — Идем! — сердито фыркнула Каллен, потянув Сузаку за руку. Оттащив на достаточное расстояние, закатила глаза. — Чего ты с ней раскланиваешься? Даже перед Милли так не прыгал! Подумаешь, леди! — Нет, я не потому… — Сузаку прикусил язык. — А что, потому, что она тебе нравится? — засмеялась Каллен. — Хватит, — проворчал Куруруги. Они что, сговорились сегодня — дружно интересоваться, кого он любит и кто ему нравится? Никто ему не нравится. Юфемия — божество, ангел, небожительница, любить ее, как девушку — кощунство. Аню он знает от силы пару дней. Он солдат. Какие вообще девушки? Аня, оставшись одна у умывальников, записала в заметках:

«Сузаку Куруруги — рыцарь принцессы Юфемии, у него каштановые волосы, он вежливый, он японец и он ведет себя мило. Каллен Стадфилд — дочь британского лорда, у нее красные волосы, она болезненная, но часто не выглядит слабой. Сегодня сказали, что в школе будет фестиваль, но я не думаю, что пойду. Что толку?»

Аня сморгнула слезу, печатая окончание заметки:

»…все равно не запомню.»