яркими искрами тлея.

— всё в порядке? — крэйг подходит тихо, как он это умеет и заботливо накидывает свою толстовку на оголенные худые плечи. твику хочется перегнуться через подоконник и выпрыгнуть в форточку — знает, ловить не будут, хочется впиться в губы крэйга и до одури целоваться, хочется вырвать клок волос и подарить такеру в коробочке с бантиком. мысли бегут-горчат-переворачиваются, закручиваются в тугой узел ураганом странностей и необговоренностей, свернуться целым миром в клубок, закрыв границы и прихватить с собой крэйга. — ты знал, что если в начале пьесы на стене ружье, то в конце оно обязано выстрелить? — дергается без причины, затягивается тонкой с капсулой и выдыхает вонючую муть в прохладный осенний воздух. дела застряли в сквозной где-то под рёбрами: что-то между «отлично» и «целуй меня, пока я не перестану дышать, иначе прямо сейчас выстрелю из этого фиктивного ружья себе в висок между антрактами». — всё в порядке? — повторяет с большим упорством, и твик тут же горделиво улыбается. создавать проблем не хочется, но так приятно, когда кто-то беспокойствует, пока тебе на всё насрать. и твик бы стукнул себе по голове дважды за такой эгоизм, если бы в руке не тлела сигарета. твик оборачивается: крэйг по-смешному тревожный, не успевший накинуть рубашку, весь в засосах и хрипящий шёпотом в контексте десяти минут назад — острый в приглушенном свете ночника, волнообразно-горячо отдающийся в хорошие руки больным мысленным фантазиям. натягивает толстовку на голое тело, ёжась от холода. секс с крэйгом, как и все, что с крэйгом связанное — дурманит, почти доходит до желания задушить его голыми руками между срывающихся стонов. твик осекается и перенаправляет мысли в другую сторону — второй мертвец тут не нужен, хоть тот мёртв вспышками и технически. — буду тебе врать, — ровно отвечает твик, затягиваясь вновь. и крэйг невольно застывает от этого безнадежного спокойствия, словно твик на топчущейся грани между вскрытием вен и монохромным маневрированием сквозь тревожные аппликации. и такер все равно не может смириться: сквозь медленное ступенчатое становление, с каждым днём, с каждой уроненной на паркет случайной мыслью все тревожнее, хоть размажь по ступенькам и стеки жидким золотом к ногам — не заметил. не заметил, как твик повзрослел. — за такие слова ты отправишься курить на улицу, — парирует, темнеет взглядом, врёт. угрожает, но выстроенные в ряд года, проведенные рядом с твиком уверяют — никуда не отпустит, просто потому что твик согласится уйти. и в этом его мазохисткие черты — быть согласным выгнаться за шиворот в ноябрьскую простуду, пролететься пластом по этажам, словно ураган мерцающих окон подхватит и закружит, курить по пачке в туалетную вентиляцию при родителях за дверью, тушить окурки о запястья. буквально за все у крэйга вспыхивают два желания: дать самый сильных подзатыльник, вытрехнув из черепушки сотрясение и вжаться до хруста костей, обвить коконом, не отпускать никогда. — комната идиотская, кружится как придурошная, — никотин ударяет в голову четвертой сигаретой подряд, тот концентрирует взгляд на люстре, что плывёт, рассеивается, никак не встанет на место, и если так продолжится, то закружится не только комната. — почему тебе не так? не так быстро. не так страшно. не так непонятно. не так хуёво. — твик, — такер подхватывает его под руки, как нашкодившего котёнка, садит на подоконник перед собой — голого и обескураженного. — говори со мной. сейчас. и у твика вырывается всхлип: нечаянно-внезапный порыв какой-то прорвавшейся искренности, долго сдерживаемый ураган, словно ему снова десять и он пытается уснуть без света. это долго доводимая цепочка, от каждого балла до крайностей, и когда крэйг говорит в лоб — внезапно хочется упасть с подоконника лицом вниз и расплакаться. и этой прямоты вполне хватает, чтобы выронить сигарету и дать ей дотлевать на полу. — в чем дело, твик? он не помнит, когда это началось: что-то между третьей кружкой кофе за восемь минут и переменой десятого класса. твик перестает говорить, собственноручно решая, что это — самое взвешанное решение за всю жизнь. не причинять неудобств. причинять неудобства только себе и на себе же и заканчивая с лихвой и по горло. — в чем? жизнь твика в старших классах — череда вагонов, несущихся оторванными колёсами по асфальту в межпространственную смуту, что перебивается лишь двенадцатью затяжками перед сном и поцелуями в подвековой темноте. — не притворяйся, я знаю, что ты не тупой, — такер прямой, как стрела и бьет метко, надавливает где надо и поражает точным выстрелом. — что с тобой? ты забываешь говорить мне, все гребанное время забываешь, дурак. прекрасно ведь знаешь, что я выс… — прекрати, прекрати сейчас же, я сейчас разноюсь. — ной сколько угодно, я разрешаю тебе высмаркаться в мое плечо от всей души, — начинает такер, но так и не заканчивает, видя, как слезятся напротив глаза. любой разговор о чувствах — сплошные сопли, невероятный спасительный вихрь, в котором перманентную ёбань затянет и захлестнет солёной волной по мурашкам. просто укоренилось, что тревожность — это что-то второплановое, что-то, о чем вслух не говорят, и каждое, даже малейшее упоминание просто срывает плотину, даёт волю необъятному потоку, который стремится-крошится-затягивает-топит. — вперёд. и твика выворачивает. срываются ограничители, под стать волнующейся бури завихривает-тянет щемяще и накрывает полностью. вся тяжесть, что проедалась пепельной дырой в груди и осыпалась сигаретным дымом, все чертовки в разуме, подговаривающие вместо зажигалки взять нож с кухни, все сдерживаемое-необговоренное и тошнотворно-недосказанное вырывается рёвом крэйгу в грудь. он плачет, кажется, около часа: когда мельком крэйг оглядывается на часы сзади, стрелка бьёт полночь, а твик пытается бить себя по рябившим от соленых слез щекам, но такер перехватывает его ладони и покрывает их поцелуями. твик не говорит ни слова — только отстраняется как-то рассеяно, словно вернулся из дурного сна в более дурную реальность, где всё обещано-терпко, и свойственный до недавнего аскетизм возвращается ершисто, колюще кончики пальцев и тяжелеет с каждой секундой, даже когда крэйг находится рядом. ружье в антракте выстреливает, когда такер зажигает молча сигарету, а твик понимает, что легче ему больше не станет.