Пятнадцатый Аркан

Серебристый свет луны заливает комнату. Он распят сияющими лучами, на низкой широкой кровати, ощущая спиной прохладу белоснежных простыней, не имея возможности пошевелиться. Над ним склоняется высокая тонкая фигура, лица не видно, но это неважно — он его знает. И одно это знание заставляет задыхаться от желания. Фигура набирает в ладони лунный свет и начинает ласкать его тело. Прикосновения сначала обжигают, а затем приходит сладкая боль, пронзающая тело сотней тончайших игл. Горячая волна прокатывается от макушки до кончиков пальцев ног. Он чувствует, как твердеют его соски, превращаясь в темные торчащие булавочные головки, как в самом низу живота становится тяжело и жарко. Он ерзает по гладкому шелку, странно прохладному, несмотря на жар тела, стонет, но серебряные лучи держат крепко, не давая возможности поменять позу. Он хочет, чтобы сияющие руки взяли его, хочет ощутить эти пальцы в себе, во всех возможных отверстиях тела. Голова распятого запрокидывается. Боль мешается с вожделением, мелкая дрожь грозит стать судорогой от невозможности выплеснуться. Громкий стон вырывается изо рта. В потоке света мелькают всполохи золотых и ярко-зеленых искр, их становится все больше. Он стонет громко, бесстыдно, истово, — пытаясь раствориться в охватывающем его теле призрачном огне. Проснулся он от собственного стона. Как обычно после таких снов — с мощным стояком. — Не знаю, что тебе такое снится, — Зави прижалась к нему теснее, — но результат мне нравится. — Ее рука забралась под одеяло. Он почувствовал нежные прикосновения к мошонке, девушка усилила нажим, а затем нырнула под одеяло с головой и аккуратно забрала член в рот. Трахалась Зави неплохо, ласки ее были приятны, но удовольствие иссякло довольно быстро. Вместо него пришли скука, изматывающая тоска. С физиологией проблем не было, просто все стало пресным и каким-то ватным. Будто жуешь рисовую бумагу. Томас однажды пробовал такое в Японии. Последнее время они оба пытались придумать как можно более мягкий и корректный вариант расставания. Обоим было ясно, что отношения катятся к черту, и лишь изредка, в постели им удавалось ощутить прежний пыл. Правда и это уже случалось все реже. Пока Хиддлстон и Эштон были заняты съемками и репетициями все еще было ничего, но, как только появлялось свободное время, возможность провести время друг с другом превращалась в отбывание тяжелой повинности. Том и Зави уже несколько раз обсуждали ситуацию, и сошлись на том, что скандалы никому не нужны и лучше попробовать как-то попробовать отдохнуть друг от друга и посмотреть, что получится. Секс еще как-то удерживал обоих, точнее, Эштон, от решительных шагов, но они договорились, что Том, после окончания нынешних съемок, поедет в Лондон, навестить родителей, а Зави останется в Атланте. Однако уже не первый месяц Хиддлстон ловил себя на мысли, что очень хотел бы превратить временное расставание в постоянное. Он жадно читал все сценарии, которые ему аккуратно пересылал агент, в надежде найти проект, который бы позволил погрузиться в него с головой, чтобы отвлечься и как-то пережить всю эту сложную и выматывающую нервы ситуацию. Месяц назад ему, наконец, повезло, и актер подписался на один симпатичный проект с драками и выстрелами. Тому такое нравилось, они с режиссером уже начали работать над ролью и даже успели немного зайти в тупик. Продюсер решил уже на старте придать фильму побольше веса и договорился, что над пластическими сценами поработает сам Тимоти Радецки. И вот тут-то все и случилось. Радецки был личностью прижизненно легендарной. Виртуознейший хореограф, которому весь Голливуд и половина Европы были обязаны пластикой, танцами и большей частью хореографических номеров в фильмах и мюзиклах. Его боялись и жаждали с ним работать. Он был строг, саркастичен и требователен. За глаза его называли «танцующим Шивой», и рассказывали, что Радецки не приходит ни на какие церемонии награждения, а когда статуэтки ему все-таки доставляют, он использует их вместо штакетин в ограде вокруг своего дома. Тимоти был открытым геем, однако, с его именем не было связано ни одной грязной истории. Про его личную жизнь ничего не могли узнать даже самые пронырливые папарацци. Не то, чтобы Том был против роскошной перспективы поработать с таким мастером. Проблема была в том, что Том Хиддлстон любил Тимоти Радецки. Любил давно, страстно, до закушенных губ, скрывая свою тайну за улыбками, шутками, дурашливостью, маскируясь объятиями с девушками и двусмысленными позами на фото с друзьями.

***

Они знали друг друга со времен «Кориолана». Их познакомил Марк Гэтисс, Радецки тогда сдержанно-тепло похвалил работу, а Том, глупо моргая, смотрел на его тонкое, худое лицо с острыми скулами и нервный, красиво очерченный рот. Тогда в гримерке он отчетливо и ясно понял, что именно этого человека хочет видеть рядом с собой всю жизнь. И тогда же, каким-то шестым, нет, наверное, седьмым, потому что все остальные чувства завязались тугим узлом и ухнули куда-то вниз, Том догадался, что хореограф очень хорошо знаком с БДСМ. Как будто это знание кто-то вложил ему в голову. На мгновение он представил, как узкие ладони с гибкими сильными пальцами касаются его тела, как этот негромкий, чуть глуховатый голос отдает приказы, и страстное желание отдаться его власти, видеть его своим Топом, любовником, партнером слились в единый огненный шар, выжегший из души Томаса все остальное.

***

Я рад, что так случилось. Боюсь, что о тебе я был осведомлен лучше, чем ты обо мне. Но это мы потом исправим…

***

Они довольно быстро стали хорошими приятелями, Тимоти был прекрасно образован, начитан, отлично разбирался в живописи — им всегда было, что обсудить. Они обменялись телефонами, но дальше дружбы тогда дело как-то не пошло. Напряженные графики, редкие встречи, постоянное внимание папарацци (Хиддлстон никак не мог понять, как Радецки умудрялся избегать внимания камер и мгновенно исчезать), расписанные по минутам дни — все это способствовало игре в приятелей и коллег, однако, сдерживаться Тому становилось все труднее. А накапливавшиеся усталость и раздражение только усугубляли дело. И вот сегодня утром они должны были начать работать вместе. Перед репетицией договорились встретиться в маленьком, закрытом для посторонних, кафе при студии. Он едва успевал к назначенному часу, машина шла тряско и рывками и, когда Том, наконец, почти вывалился из нее перед входом, его слегка мутило. За дальним столиком он увидел знакомую тонкую гибкую фигуру. Слишком хорошо знакомую. Именно она была соткана из лунного света в его сне. Перед Томом возник стакан содовой с лаймом. — Выпей и посиди спокойно, мой милый зеленоватый друг, — Тимоти, одетый, как обычно, в черное, сидел, закинув ногу на ногу, и с легкой улыбкой, слегка щурясь, смотрел на Тома. — Идеально для крокодила, — игрушки в виде крокодила продавались сейчас везде в рамках промокампании сериала «Локи». Том их тихо ненавидел, но деваться было некуда. Прямо перед ними, как будто из воздуха, возник ассистент по актерам Ник Горман и, как всегда, радостной скороговоркой начал что-то тарахтеть. Обсуждение нюансов будущей работы помогало отвлечься, и через пару минут Хиддлстон почувствовал себя гораздо увереннее и встроился в привычную роль.

***

Однако, через два часа, в пустом репетиционном зале, он снова почувствовал, как сердце редкими глухими ударами стучит где-то в горле. Окна были распахнуты и полуденное солнце слепило, отражаясь от белых стен, искрило в огромном, во всю стену, зеркале и грело светло-желтое покрытие пола. До этого актеру ни разу не доводилось видеть хореографа за работой и сейчас он понял, почему Радецки называли танцующим Шивой. Тонкая, стройная фигура, собранные в высокий «хвост» длинные черные волосы. Тим напоминал точеную статуэтку какого-то экзотического индуистского божества. И даже легкий запах кардамона, разлитый в воздухе, был удивительно в тему. Начали работу над сценами драки, и Том кувыркался, подпрыгивал, изгибался, отталкивался от стены, уклонялся. Тим, словно змея, скользил вокруг, насмешливо подбадривая мокрого как мышь, ученика. Они отрабатывали красивые жесты, позы. Драки на экране должны смотреться эффектно, поэтому, уже в первую репетицию Тимоти загонял Тома почти до полного изнеможения. В конце Том рухнул на маты на полу и собрался немедленно умереть. Тим, который, как показалось актеру, едва вспотел, плавно опустился рядом и протянул бутылку воды. Но и после этой репетиции оба, как обычно, быстро разбежались. Усталость мешалась с чувством досады — Том так и не успел ничего придумать к сегодняшней встрече — и внезапным чувством облегчения. Они встретятся послезавтра, а за это время можно еще успеть как-то собраться с духом и придумать, как действовать. Том и сам не знал, почему за семь лет их знакомства он продвинулся только в фантазиях, но надеялся, что его как-то озарит. И только к вечеру сообразил, что не чувствует привычной тяжести и усталости внутри, с которыми успел свыкнуться за последние недели.

***

В эту ночь он спал без сновидений — едва голова коснулась подушки, он словно провалился в плотную бархатную темноту, зато утром процесс вставания с кровати занял не меньше получаса. Физическая форма Тома Хиддлстона всегда восхищала и самого Тома Хиддлстона, регулярные занятия спортом и танцами позволяли чувствовать себя отлично, но сейчас болело все, даже корни волос, и больше всего на свете актеру хотелось лежать, не шевелясь, и не дышать, потому что каждый вдох и выдох отзывались волной тягучей мышечной боли. Примерно к ланчу он обрел какое-то подобие обычной подвижности и тяжело плюхнулся на стул во вчерашнем кафе, в надежде пообедать. — Привет, — негромкий голос был знакомым, Том медленно, боясь, что она оторвется от любого резкого движения, поднял голову. Радецки, улыбаясь, воздвигся перед ним черной ониксовой статуэткой. — Прости, я как-то не подумал, что наши вчерашние легкие упражнения дадут такой потрясающий эффект. — Легкие? — Том засмеялся и тут же сморщился. — Я полдня чувствовал себя недоструганным Пиноккио. — Извини, — Тим слегка сощурился, и поставил на стол небольшую темно-красную баночку. — Это очень хороший крем, я его привез из Индии. Так как завтра у нас программа посложнее, то очень рекомендую воспользоваться. Идеально снимает все напряжение, расслабляет мышцы, снимает болевые эффекты. Наносить после душа. — И, прежде чем, Том успел что-либо ответить, Радецки развернулся, от чего волосы взметнулись черной волной, и исчез так же внезапно, как и появился. Том повертел в руках баночку, хмыкнул и убрал в карман. Было не очень понятно, как Тим его нашел, но Хиддлстону было совершенно все равно. Добравшись до дома, Том постоял под душем, а затем, прошлепав нагишом до спальни, аккуратно открыл коробочку. На вид мазь была густой, светло-кофейного цвета и приятно пахла. Зачерпнув немного, начал втирать в кожу. По телу почти мгновенно начали расходиться легкие волны тепла. Намазавшись, Том блаженно вытянулся поверх одеяла. Перед глазами всплыло тонкое лицо с изумрудно-зелеными глазами в сетке тонких морщин от привычки щуриться… Том зажмурился, позволяя этой зелени заполнить все пространство, медленно провел руками по немного влажному от крема телу и обхватил ладонью набухающий член. Он перевернулся набок и начал ритмично водить рукой, постепенно убыстряясь. Через некоторое время тело дернулось в пароксизме, он выплюнул мокрый изжеванный угол подушки, куда он выстанывал имя Тимоти, и кончил.

***

Утром, за пять минут до назначенного срока, бодрый и легкий, Том Хиддлстон вошел в репетиционный зал. Тимоти уже был на месте. Волосы на этот раз были убраны в какую-то затейливую прическу, какие Тому однажды доводилось видеть в Китае. Выглядело экзотично, но Радецки шло. Из-за прически скулы стали заметнее и еще острее, взгляд стал казаться каким-то хищным, и Том почувствовал, что репетиция может оказаться под угрозой срыва. Если, в самое ближайшее время он ничего не придумает, не спасут даже свободные шорты, которые он всегда надевал на тренировки. — Вижу, крем помог, — Тимоти улыбнулся одними уголками губ. — Это потрясающе, –Хиддлстон прошелся, демонстрируя готовность и стараясь повыше поднимать ноги и поприседал. Радецки усмехнулся: — Футболку сними. Актер с недоумением посмотрел на него. — С твоего позволения, проверю твои мышцы, сегодня у нас сложная работа. — Том кивнул и снял футболку. Теплые узкие кисти легли на спину, сильные нервные пальцы коснулись лопаток, скользнули вдоль позвоночника. От прикосновений по телу побежали мелкие приятные мурашки. Это снова напоминало сон, и Том почувствовал себя полностью голым — ощущение ему очень понравилось, и он слегка подался за руками Тимоти. — Порядок, можем работать, — руки со спины и плеч исчезли внезапно, и Том чуть не застонал, но быстро овладел собой и натянул футболку. Шее и щекам было очень жарко. — Сегодня мы усложним задачу. Тебе нужно будет показать мне своего героя только пластически. Танцуй, ходи, лежи, но постарайся показать его без слов. И без рук. Радецки взял со стула самые обыкновенные наручники. — Ого! — Хиддлстон поежился. — Я так никогда не работал. И я не уверен… — Если ты против, могу просто связать руки, — Тимоти был абсолютно спокоен. Нет-нет, — актерский интерес на мгновение взял верх над чувствами, и Том из последних сил уцепился за профессиональную задачу, — давай пробовать. Мягким плавным жестом Тим завел актеру руки назад, прохладный металл коснулся запястий, раздался щелчок. — Давай. — Том сделал пару неуверенных шагов вперед, примериваясь. — Пройди своим персонажем расстояние, между нами. И Радецки быстро отошел к подоконнику. Эта задача была понятна, и Том шагнул вперед. «Это не я, это мой герой», — сказал он сам себе и почувствовал, как начала меняться походка, как по-другому можно повернуть голову. Он привычно дернул рукой, но металл напомнил об ограничениях. Он пошел вперед, не отрывая взгляда от фигуры на окне. Внутри что-то щелкнуло, переключаясь, и персонаж начал проступать все отчетливее. Кажется, начало получаться. Все это время они с режиссером чувствовали, что зашли в тупик, роль не шла, а тут — со второго тренинга вдруг все стало ясно. Забыв обо всех своих метаниях, Том запоминал каждую деталь из найденных сегодня. Он уперся в Тима и поднял глаза. — Встань на колени. Хиддлстон послушно согнулся и стукнулся коленками об пол. Тимоти соскользнул с подоконника и встал перед ним. — Убеди меня снять с тебя наручники. Том начал говорить текст, вкладывая в него все возможные оттенки просьбы. Он играл интонацией и смотрел самым убедительным взглядом из своего актерского арсенала. Минут через десять Радецки наклонился и щелкнул замком. Руки были свободны, а Хиддлстон знал, что завтра делать на съемочной площадке. Тим кивнул: — Ну вот, кажется, ты все понял. Том обвел взглядом пустой зал. — А давай свяжем мне руки? Я еще раз попробую, — вдруг предложил он и лукаво посмотрел на хореографа. На пару минут Том пришел сам от себя в восторг. Как ловко он придумал способ предложить Тимоти расширить их дружеские взаимоотношения и при этом прикрылся профессиональным интересом. — Давай попробуем. — В изумрудно-зеленых глазах вспыхнули золотые искры. Тимоти, будто заранее зная об этой просьбе, взял со стула моток толстой ворсистой веревки. Том про себя удивился, как не заметил его сразу, но мысль тут же исчезла. Прикосновение колючих ворсинок и теплых пальцев было настолько приятным, что Тому опять стало жарко. На этот раз от щек и шеи горячая волна пошла к низу живота. Внезапно Тимоти остановился. — Мне кажется, я вижу реакцию, не прописанную в сценарии. — Что? Блядь! — Том с недоумением посмотрел на хореографа, а затем на свои шорты. Бугор был внушительным. — Хватит, — Радецки выпрямился, вытягивая веревку. — Нет! — не очень понимая, о чем просит, Том с размаху снова упал на колени. — Пожалуйста… завяжи. — Он сглотнул, чувствуя, что в штанах стало совсем тесно. — Том… мне кажется, не стоит… — однако Радецки не сделал попытки отстраниться. — Пожалуйста, — Том продолжал стоять на коленях, отчетливо ощущая, как натягивается ткань. Кажется, он слишком уж хорошо все придумал, самообладанию пришел конец, и он совершенно напрасно считал себя хорошим актером. Он явно провалил взятую на себя роль, да и весь спектакль с треском вместе с подмостками. Хореограф наклонился, ворсинки впились сильнее. Сильные пальцы пробежались по локтям и запястьям, и руки оказались оплетены прочной и жесткой паутиной. Тимоти наклонился еще ниже и кончиками пальцев приподнял Тому подбородок. — У нас есть три варианта: признать меня насильником и пожаловаться в профсоюз, продолжить репетицию или просто получить удовольствие. Что ты выбираешь? — Третий вариант, если можно, — свой голос Том тоже не очень узнал. Обычно таким хриплым он бывал только в самые пиковые моменты любовных развлечений. — В таком случае… — Тим сжал руку на ткани и слегка потер его член. Том охнул. — Сядь, — он кивнул на стул. Том с трудом поднялся и, доковыляв до предмета мебели, неловко плюхнулся на него. Ладони скользнули по шее, пальцы обхватили горло. — Запрокинь голову. Том прижался макушкой к Тиму. Пальцы хореографа слегка сжались на горле, потом спустились ниже и задрали футболку. Том попробовал сесть поудобнее. — Не двигайся. — Тим говорил очень тихо, но от этого чуть хрипловатого голоса по спине бежали мурашки. Том замер. Пальцы дернули соски, с губ артиста, в этот момент стремительно забывшего все свои актерские навыки, сорвался первый стон. Веревки еще сильнее врезались в кожу. Тимоти ухватился за них и поднял Тома со стула. Встал перед ним и резким движением сдернул с него шорты. Освобожденный член был практически готов. Том попытался пошутить, но фраза оборвалась на середине. Он не мог смотреть на Тимоти. Острый горячий стыд, смешанный с таким же острым удовольствием, лишили его голоса. — Какой ты быстрый, — тихо и ласково произнес Радецки, водя кончиками большого и указательного пальца по стволу, от мошонки к головке. Хиддлстон издал какой-то горловой звук: что-то среднее между всхлипом и кашлем. Радецки начал водить пальцами энергичнее. Том как мог шире раздвинул ноги, внизу живота сжалась доведенная до предела пружина, и в этот момент Тимоти, сжал ладонь и сильно провел рукой вверх. — Блядь, твою мать, с-с-сука! — Это все, что смог прошипеть Том, наблюдая за беловатой струей, фонтаном выплеснувшейся на черную футболку хореографа. Нимало не смутившись, Тимоти, вновь взял Тома за подбородок и поднял его голову. Хиддлстон попытался отвести взгляд. — Смотри мне в глаза, — Радецки по–прежнему говорил тихо, но в его голосе отчетливо слышалось что-то, похожее на нежность. Том надеялся, что глаза слезятся только из-за напряжения, и нашел в себе силы посмотреть вверх. Мягкий изумрудный свет глаз Тимоти, прохладный и целебный, обнимал, успокаивал и наполнял нежностью каждую клеточку тела. Том задышал медленнее, а через секунду почувствовал, что руки больше ничего не держит. Разрезанные веревки валялись на полу, хотя Том так и не смог вспомнить, видел ли в руках Тима нож или ножницы. Хореограф наклонился к нему и легко коснулся его губ своими. — Спасибо. Теперь можешь жаловаться в профсоюз. — Он развернулся и вышел так быстро, что Хиддлстон ничего не успел сказать, и кулем повалился на теплый пол класса. Отдышавшись, он доковылял до душа и встал под струи прохладной воды. Запястья саднило, а чувство приятной опустошенности в теле подсказывало, что это все случилось на самом деле. Он долго разглядывал легкие красноватые узоры от веревок на предплечьях. Семь лет приличий стекали с него вместе со струями воды. Больше всего Тому хотелось снова почувствовать властные прикосновения рук, пахнущих кардамоном. Теперь он не даст Тимоти никакой возможности отступить. Томас был твердо намерен продолжить их специфические репетиции. Дома он оказался поздно вечером. Он поставил телефон на беззвучный режим и растянулся на кровати. В памяти всплыло сегодняшнее утро, и Том почувствовал, что в паху снова тянет. Он быстро стянул боксеры, в которых обычно разгуливал, когда дома никого не было. Ни одной девушке не удавалось добиться от него такой быстрой реакции — в постели Хиддлстон предпочитал долгие и нежные прелюдии в сочетании с такими же долгими и глубокими поцелуями. Правда, никто из тех, кто в этой постели задерживался, не догадывались, что минуты нежности, объятий и поцелуев были нужны, чтобы выиграть время и как следует завестись самому, после чего он успешно приступал к делу. Том медленно провел языком по губам, затем облизал пальцы и обхватил член. Он вновь вспомнил, как кончил на одежду Радецки, но теперь ему было не стыдно. Долго дрочить не получилось, и, к своей досаде, он кончил так же быстро, как и с Тимом.

***

Хиддлстон давно понял, что по-настоящему его заводят только мужчины, хотя проблем с сексом с женщинами у него никогда не было. В старших классах школы и в колледже, в период углубленного изучения истории античности, юный Томас решил, что идеалы древнегреческой любви можно воплотить в холодном климате Англии и несколько весьма страстных поцелуев с одним из однокашников убедили его в этом. Том до сих пор помнил, как больно впивались в тело жесткие доски, когда оба, на каникулах, продолжили свои античные упражнения на чердаке загородного дома. Помнил странное и сильное чувство, в котором в равных долях смешивались смущение, удовольствие и неутолимое желание ощущать на своем члене теплые влажные губы. Их тайный роман продолжался почти два года, пока его друг не уехал из Англии, а в Томе актерские амбиции и честолюбие на некоторое время вытеснили все остальное. Или помогли справиться со всем остальным. С того пасмурного дождливого дня, когда такси увозило его возлюбленного, в теле и сердце Тома поселилось смутное щемящее чувство горечи и какого-то озноба, который бывает, когда стоишь мокрым на ветру. За годы он свыкся с ними, научился почти не обращать внимания. Правда, в последнее время, холодный озноб вновь стал напоминать о себе и тянущая, выворачивающая душу боль, стала возвращаться изматывающими приступами. Тогда же, попав в круговорот бурной киношной жизни, молодой Том Хиддлстон честно попытался сосредоточиться на будущем. В тот момент для успешной карьеры лучше подходил образ гетеросексуала, и агент объяснил начинающему актеру, что успеха можно достичь гораздо легче, если тот начнет возбуждать женскую аудиторию не только на экране, но и вне его. Том решил, что сможет справиться с собственной природой и согласился. Секс с девушками получался хорошо, а манер и умения быть романтичным и галантным вполне хватало на то, чтобы потом сохранять со всеми прекрасные отношения. Все попытки перевести отношения в разряд серьезных, Том с шутками отклонял, мотивируя занятостью и своей безответственностью. Правда, один раз он все-таки дал слабину и почти влюбился по-настоящему. Во время работы над фильмом «Выживут только любовники» он познакомился с Тильдой Суинтон. Остаться рядом с ней равнодушным было невозможно, и Том почти потерял голову. Но, посмотрев тогда же «Орландо», молодой человек понял, что произошло. Тильда, умевшая скользить по тончайшей грани меж двух полов, слишком умная, слишком независимая, ускользающе сексуальная и при этом поразительно похожая одновременно на мужчину и женщину, была для него воплощением ночных грез, существом, сотканным из его реального опыта и призрачных фантазий — кем-то на грани, кем-то сильнее него и, при этом, одновременно, податливым как женщина и настойчивым и властным как мужчина. Любви тогда не случилось, но ощущение озноба и тоски вернулись с такой силой, что Том начал крутить романы направо и налево, иной раз специально подставляясь папарацци, а для большего оживления дурашливо обнимался с друзьями-мужчинами перед фотокамерами. Их с Беном Камбербэтчем и Крисом Хемсвортом близкая дружба — источник громких восторгов фанатов и массы слухов и намеков, — была всего лишь дружбой, хотя и доставляла Тому некоторое количество физического удовольствия. Он не удержался и сделал несколько очень осторожных намеков Крису, но тот, по счастью, ничего не понял, а потом Гэтисс познакомил Хиддлстона с Радецки — таким же как Тильда, неуловимым, изменчивым, все время ускользающим, и… Том в принципе потерял способность думать. Примерно в это же время в одной откровенной беседе Бен рассказал ему о БДСМ, о том, как они с женой практикуют связывание и порку, и посоветовал посмотреть, ради интереса, кое-какое видео. Знакомство с этой частью жизни оказалось для Тома ошеломляющим. Ему казалось, что кто-то прочел его тайные мысли, которые он боялся думать даже про себя и назвал все вещи своими именами. Он обмирал, когда видел на экране связанных веревками, ремнями или цепями моделей. Когда на задницах мужчин или женщин-нижних вспухали алые полосы от ударов, его била мелкая дрожь возбуждения. Тома со страшной силой заводил один только вид аккуратно разложенных девайсов и стоящих на коленях людей. Ему очень хотелось ощутить боль от таких ударов, ожоги от врезающихся в кожу веревок. Все видео, которые Том посмотрел, в конце концов, слились в порнографически-жаркие фантазии. В них ему что-то приказывали, связывали и пороли, раздевали и заковывали в цепи. Чем больше вариантов предлагало его собственное воображение, тем лучше он себя чувствовал, тем быстрее растворялась привычная тоска, а вместо нее приходили легкость и радость. Он начал пробовать легкие тематические развлечения со своими девушками. Секс в наручниках, связывание, кляпы поначалу очень возбуждали. Но прикосновения к женскому телу быстро теряли для него остроту, он остывал к своим скованным и связанным партнершам, тем более что, в итоге, девушки жаждали его доминирования, и все заканчивалось, как обычно, просто затейливым сексом. При виде стонущих от удовольствия и текущих от его действий девушек, его охватывало неприятное чувство тоскливой зависти, и он быстро перевел бдсм-ные упражнения в оригинальную прелюдию к постельным делам. Честности ради, Том попробовал сменить позицию и подчиниться сам, но если кляп, веревки и наручники на нем самом и возбуждали, то трахаться нужно было очень быстро, так как при виде доминирующей женщины он вновь ощущал вкус рисовой бумаги и ему становилось очень скучно. Несколько опытов с настоящими платными Доминатрикс дали тот же результат. Возбуждали девайсы, но не их применение женщиной. А вот мысль о том, что веревки или наручники будут держать мужские руки — руки Тимоти! — мгновенно вызывали волну жара по позвоночнику и желание совершенно по-собачьи встать на четвереньки и лизать руку хозяина. Пару раз поймав себя на таком ярком образе, Том запретил себе даже думать в эту сторону и, закончив все эксперименты, стал зарабатывать репутацию самого сексуального мужчины для женщин. И только в тех самых снах, о которых он никогда не рассказывал, тонкая фигура со светящимися руками и знакомым Тому лицом, погружала его в бездонный омут наслаждения болью.

***

То, что произошло на репетиции, было крышесносно кайфово. Том понятия не имел, как Тимоти прочел его мысли, но одного связывания, властного приказа и легкого поцелуя в качестве похвалы хватило, чтобы все, что он так долго сдерживал в себе, рвануло как атомный взрыв, и удержать себя рядом с Радецки в прежних рамках он уже не мог. Том шумно вздохнул и перевернулся на живот. Экран телефона мигнул от пришедшего сообщения. Он взял телефон и вздрогнул. На экране мерцало сообщение от Тимоти. В очень вежливых формулировках хореограф приглашал Тома к себе выпить завтра утром кофе. Том уже занес руку чтобы ответить согласием, но, в это момент, ему в голову пришла безумная мысль. Он втянул в себя воздух, быстро отстучал согласие и добавил: «В какой одежде Вы хотели бы меня видеть, сэр?» нажал «отправить» и совершенно по-детски зажмурился. Ответ пришел через десять минут, показавшиеся невыносимо длинными. Том успел сходить умыться, три раза пройтись голышом по спальне и успокоить дыхание в попытках ни о чем не думать. Но едва послышалось приглушенное жужжание виброзвонка, он рванул к кровати. «Рубашка и брюки и, пожалуйста, без украшений. Чтобы мог быстро раздеться». Адрес Тима он знал. Приезжая в Атланту, Радецки всегда останавливался в одном и том же отеле на последнем этаже. Оставалось только испортить настроение охране, свалив в выходной из дома, но с этим он умел справляться. Том нервно сглотнул и распахнул шкаф.

***

Игра с тобой обещала быть короткой, я знал, что ты поддашься искушению. И никогда не пожалеешь об этом…

***

Хиддлстон всегда уделял много времени своему внешнему виду и тщательно следил за тем, как он одет и причесан. Но этим утром он, кажется, превзошел сам себя. Голубая, под цвет глаз, рубашка, с накрахмаленным воротником, расстегнутая на верхнюю пуговицу, чтобы сделать акцент на шее и остром кадыке. Узкие брюки соблазнительно подчеркивали бедра, но снимались, при необходимости, быстро. Он был тщательно выбрит, а волосы взъерошил самым сексуальным образом, который только мог соорудить без помощи стилиста. Том нарочито неторопливо прошел через просторный холл, лифт будто специально медленно поднял его на нужный этаж и он, не сводя глаз с минутной стрелки наручных часов, двинулся к номеру Тима. Едва только стрелка дрогнула, выпрямляясь у нужной цифры, Том поднял руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама. — Не надо так напрягаться, — послышался негромкий насмешливый голос. Том поднял глаза. Радецки, в своем неизменно темном одеянии, со стянутыми в хвост аспидно-черными волосами, смотрел на него внимательно и тепло. Том сглотнул: — Эм… привет… — Проходи, — Тимоти двинулся вглубь комнат. — Кофе, чай или что-то покрепче? — Мм… кофе, если можно. «Мы же миллион раз пили кофе вместе, — попытался напомнить он сам себе. -Почему эта встреча должна отличаться от всех предыдущих?» Он постарался вернуть себе прежнюю дружескую непринужденность и переступил порог номера. Огромное панорамное окно было занавешено, и комнату наполнял рассеянный теплый свет, под ногами пружинил толстый ковер. Комната была обставлена низкими диванами и креслами с горой разномастных уютных подушек. Радецки неопределенно кивнул: — Располагайся, где хочешь. Том повертел головой и решил, что диван, с которого будет легко соскользнуть, например, на колени, будет самым подходящим и, пытаясь подражать хореографу, почти балетным па опустился на край. Тимоти повернулся к нему. — Как я понимаю, вчера наша…дружба перешла на какой-то иной уровень? — Он смотрел прямо на Томаса, и тот был вынужден прикусить губу, давя в себе желание поцеловать Тимоти и в глаза тоже. На публике хореограф всегда был безукоризненно вежлив, но вне светских обязательств, Тимоти обычно сразу переходил к делу, не тратя времени на словесную эквилибристику. Пожалуй, сейчас Том был особенно этому рад. — Только не говори, что для тебя это неожиданность. — актер все-таки не удержался и начал покручивать в пальцах кофейную ложечку. — Ни в малейшей степени, — Тимоти поставил на столик молочник и взял турку. — Вопрос в том, что мы сейчас будем делать: я извинюсь, и мы продолжим общаться как раньше, или прекратим общение, и ты будешь по ночам жевать одеяло, или… — он начал колдовать над туркой. Том знал, что, при возможности, Тимоти предпочитал варить кофе сам, добавлял туда какие-то специи, из-за чего тот получался практически божественным. В его райдере всегда было оговорено жилье с возможностью самостоятельного приготовления горячих напитков. Да и сам Хиддлстон пару раз дарил другу какие-то кофейные принадлежности. Но впервые это медленное колдовство так раздражало. — Откуда ты взял про одеяло? — Том почувствовал, что опять начинает краснеть, как провинившийся школьник. Тимоти улыбнулся одними уголками губ. — У меня есть талант угадывать, когда тебя хотят чаще, чем просто вместе выпить кофе. К тому же, мы вроде как друзья, — по комнате поплыл терпко-сладкий аромат готовящегося напитка — Я был бы неважным другом, если бы не понимал, что с тобой происходит. Том дернул кадыком и опустил глаза, тщательно разглядывая сложный геометрический узор ковра. — Итак? — перед ним возникла нежно-кремового цвета небольшая чашка и такого же цвета изящный молочник с узким высоким горлышком. Поняв, что он сейчас сломает и без того уже измученную ложку, Хиддлстон преувеличенно аккуратно положил ее на столик. Радость от того, что больше ничего не нужно скрывать, мешалась с некоторым страхом от того, что все случилось так внезапно. Том вдруг понял, что совершенно не представляет себе, что будет, если Тимоти откажется продолжать их отношения. Он понятия не имел, как будет жить без прикосновений этих сильных и жестких пальцев к своему телу. — Знаешь, я рад, что все так случилось, — Тим легко присел напротив, и к кофейному аромату примешался легкий запах кардамона. — Понимаешь… я… я очень давно хотел того, что произошло вчера утром, — говорить неожиданно оказалось легче, чем молчать. — Думал об этом так долго, что… черт знает, что нам мешало раньше все это как-то выяснить… но… я хочу, чтобы ты и дальше делал со мной все эти штуки — связывания, приказы. — К собственному удивлению, Том почувствовал, что ему стало значительно спокойнее. Каждое слово будто снимало с него часть тяжеленного груза, который он тащил так долго, что уже и забыл его вес. — Одним словом, я бы хотел продолжить. Голос все-таки ему немного изменил и последние слова прозвучали хрипло. Том дернулся, сглотнул и, облизав губы, посмотрел прямо на Тимоти. Губы хореографа дрогнули в легкой улыбке. Тому очень нравилось, как при этом изгибались их кончики. — А я-то думал извиниться перед тобой, — мягко произнес Радецки, — и сказать, что я бы понял, если бы… — Ну уж нет, — Том осознал, что их объяснение наконец-то состоялось и кажется, согласие можно считать взаимным. В нем будто прорвалась плотина, и он всеми силами пытался не утопить в поднимающейся волне Тимоти и не утонуть сам. — Я не такой легкомысленный, каким кажусь, — Том позволил себе немного расслабится и заговорить шутливо. — Я тоже кое о чем догадывался. Например, что ты, скажем, не против БДСМ. — Интересно, — задумчиво протянул Тимоти. — Сколько я тебя знаю, у тебя репутация… — он замялся, подыскивая корректное слово, — хорошего мальчика и вообще — завидного жениха. Том коротко рассмеялся: — И непостоянного любовника, а также мальчика, которого отшила Тейлор Свифт, я знаю. — Не хочешь объявлять о своей бисексуальности и пристрастии к мужчинам? Сейчас это очень модно, могло бы добавить много очков к имиджу… — Или снять их. Я думал об этом, — Том заговорил медленно, словно размышляя, — но… знаешь, я пять минут назад ясно понял одну вещь: мне плевать на имидж. Я прекрасно понимаю, кому обязан своим успехом, и за него я расплатился тем, что в моей постели оказывались женщины, которых я не люблю, а мою личную жизнь, от цвета носков до прогулки с собакой, рассматривают под микроскопом. Я знаю, что толпы молоденьких девочек скупают билеты на фильмы с моим участием, а их старшие сестры надевают самые сексуальные юбки и брюки, и строят мне глазки, когда берут автографы. И дрочат на меня по ночам. Но все они хотят не меня, а моих персонажей, в том числе, и того, кого привыкли считать Томом Хиддлстоном. Но они ничего не знают обо мне. Я потратил довольно много времени чтобы стать прекрасным принцем и едва не потерял на этом пути себя самого. И я понял, что это такое… когда ты смотришься в зеркало только для того, чтобы поправить одежду и прическу. Потому что боишься не увидеть собственного лица. Когда я увидел тебя в своей гримерке семь лет назад, мне стало все равно, что будут говорить о том, с кем спит Хиддлстон. И за все это время изменилось только одно. Сейчас у нас есть шанс на то, о чем я мечтал все эти семь лет, а, может быть, и всю жизнь. И знаешь, теперь мне окончательно плевать на все остальное. — Том, — глаза Тимоти вдруг полыхнули чистым золотом, и на мгновение актеру почудилось, что зрачки у хореографа вертикальные, как у змеи. — Я очень четко разделяю понятия «друг» и… — он немного замялся, подыскивая слово, — «любовник». Если мы друзья, то ты имеешь право на любую личную жизнь и полную свободу. Но если речь идет о более близких отношениях, то, увы, я очень ревнивый собственник и предпочитаю никогда и ни с кем не делить свою добычу. Иной личной жизни кроме меня у тебя не будет, я не терплю конкурентов. Я люблю власть и предпочитаю абсолютную монархию без каких-либо признаков демократии и равенства. Ну, разве что в вопросе выбора алкогольных напитков. Ты все еще хочешь иметь дело со мной? Иногда Хиддлстон ненавидел свою чувствительность. Он заметно краснел, когда ситуация становилась слишком деликатной, и речь заходила о настоящих чувствах. И никакие профессиональные ухищрения не могли его от этого избавить. Вот и сейчас жар заливал его шею и щеки, в брюках становилось как-то тесно, и хотелось только одного — завалить Радецки прямо здесь, на ковре, и всосать его в себя. — Если вдруг ты еще не понял, я тоже семь лет не просто так на тебя дрочил. — Он смотрел прямо в глаза Радецки. Солнце, видимо, падало так, что зрачки у хореографа и вправду как-то сильно сузились. — Я хочу именно того, что ты сейчас сказал. И так, как ты это сказал. Я, видишь ли, был бы совсем не против отношений без демократии и равенства. Меня уже от них тошнит. Тебя устроит такой ответ, друг мой? — последние два слова он произнес с сильным нажимом. — Вполне, — Тим накрыл своей ладонью руку Тома и мягко провел по ней пальцами. — Давай все же выпьем кофе и обсудим детали. Томас перевел дух. Тимоти наклонился чуть ближе, запах кардамона стал сильнее, и Том безотчетно подался навстречу. Радецки медленно, слегка касаясь провел языком по контуру рта Тома, затем нажал сильнее. Хиддлстон раскрыл губы и впился в рот Тима. Горячая влажная теснота чужого языка заполнила его, толкаясь куда-то в горло. Они словно пытались всосать друг друга, нанизать на мокрый, влажный, гибкий язык тела друг друга и бесконечно дразнить изнутри. Они кусали друг друга в губы, чтобы тут же зализывать следы языком, пробуя терпкий, горьковатый вкус взаимного желания. Когда дышать стало нечем, они наконец оторвались друг от друга. Тим неохотно разжал пальцы, которыми впивался в растрепанные волосы Тома. Только сейчас Хиддлстон понял, что было немного больно. Радецки позволил себе на пару секунд прикрыть глаза и перевел дух. — Ну что ж, даю тебе шанс передумать и поэтому сразу покажу, что тебя ждет. Ответь мне, чего ты хочешь? — Ты, конечно, нашел идеальное время для этого вопроса, — Том кашлянул, пытаясь сесть так, чтобы было не так заметно, что именно он хочет сейчас. — Трахаться с тобой на этом диване. — В синих глазах не было ни тени смущения. Он провел пальцами по губам, тем самым жестом, который был так хорошо знаком и обожаем его поклонницами. Но, на самом деле, никогда не был им адресован. — Видишь ли, Томас, — Радецки разделил слова короткими паузами, и ответным жестом провел кончиком указательного пальца по своим губам, — я редко трахаюсь и делаю это исключительно по своему желанию. — Значит, — наглый взгляд даже не дрогнул, — я хочу сделать так, чтобы тебя никогда не покидало желание делать это со мной. Радецки издал звук, обозначавший у него смех. — Я вижу, но разрешение на это ты еще не заработал. Дай другой ответ. Голос Радецки стал таким же негромким и ровным, как и за десять минут до этого, словно никакого порыва обоюдной страсти не было. Хиддлстон кашлянул, выпрямился и облизав губы, постарался успокоится. — Я немного знаком с обвязами, играми с веревками и наручниками, меня всегда это очень возбуждало… Еще я бы хотел попробовать себя в роли пажа, но тут, наверное, мы должны считаться с тем, что и ты и я — пока что не ведем уединенного образа жизни и мне, с одной стороны, хочется побыть твоим пажом публично, с другой — наверное, придумать что-то, что не будет привлекать пристального внимания… — он задумался. — Меня почему-то заводит подчинение, но я не понимаю, почему. И… я думал о порке… но пока не уверен… но, вообще я за все то, что ты захочешь. Только я бы предпочел, чтобы ты не бил меня по лицу… и, наверное, учитывая съемки — я бы не хотел, чтобы оставались следы на теле. Ну вот разве что, когда моя репутация окончательно рухнет, — и тут он наконец позволил себе рассмеяться. — По лицу — не буду, — Тимоти улыбался, и, хотя зрачки его вновь казались обычными, сейчас хореограф поразительно напоминал кобру, обманчиво расслабленно гревшуюся на теплых камнях. От желания немедленно впустить в себя эту змею у Тома заныли даже пальцы на руках. — Я немного представляю себе, чем ты работаешь на крупных планах, и открою тебе один секрет — бить можно так, что следов не останется и в помине. Но об этом позже. Имей в виду, что если ты будешь упорствовать в своем желании пойти ко мне в нижние, то я захочу знать про твою жизнь все, поэтому тебе предстоит подробнейшим образом рассказывать мне каждый свой день и, самое главное, свои мысли, чувства и настроения. Врать не советую. Я весьма прилипчив и умею влезать в душу. — Я буду упорствовать в своем желании. — Том сделал пару глотков кофе и вновь посмотрел на Тимоти. — Ты еще пожалеешь об этом, потому что, я еще и сценарии начну читать тебе каждый вечер, чтобы ты был в курсе, — он медленно облизнул губы. — Ну что ж, допивай кофе и посмотрим, на что ты способен. — Уже. — Том сразу же отставил свою чашку. И, внезапно вспомнив все прочитанное и просмотренное, спохватился, — прости, мне ведь, наверное, надо будет как-то по-особому к тебе обращаться? — Слова «сэр» будет пока достаточно, — Тим кивнул. — Также ты можешь целовать мне руку в начале и конце сессии или любой нашей встречи вне ее. Разумеется, в тех ситуациях, когда это будет возможно. — С удовольствием… сэр, — слово вызвало неожиданную трудность. Было непривычно произносить его в обыденной обстановке, но, едва он услышал собственный голос, где-то в горле приятно защекотало. Он покатал слово на языке и выговорил его идеально. Приятная щекотка усилилась, и Том неожиданно для себя приосанился. — Посмотри на меня, — он поднял голову, и увидел, что Тимоти держит в руке маленькое пирожное. Тарелочка с ними, до сих пор нетронутая, давно стояла на столике. — Съешь из рук. Том потянулся вперед, мазнул губами по шоколадному боку и аккуратно втянул в себя пирожное, лизнув державшие его пальцы. Быстро прожевал крошечное произведение кондитерского искусства, проглотил и закашлялся. — Очень вкусно, люблю шоколадные, — сообщил он и безо всякого почтения добавил, — сэр. Радецки еще раз хмыкнул. Вслед за ним расхохотался и Том, и напряжение окончательно исчезло. — Начнем с того, как ты будешь меня встречать, когда мы будем наедине…

***

С того момента, как Марк познакомил нас, я знал, что ты придешь ко мне. Сам. Я не упускал тебя из виду и, кажется, довольно успешно играл роль друга, но знал, что одной дружбы тебе будет мало. Конечно, все можно было бы сделать быстрее, но так неинтересно. Год или семь лет не имеют никакого значения с точки зрения вечности. Твоя душа принадлежит мне. И всегда принадлежала. В длинном ряду перерождений, я всегда мог узнать тебя. И каждый раз ты принимал правильное решение. Вот и сейчас все случилось именно так, как нужно.

***

Для того, чтобы научить Тома стоять на коленях, уперев ладони в пол и опустив глаза, много времени не потребовалось. Они обсудили, что вставать и менять позу можно только по приказу Тимоти, а также, что будет входить в обязанности Тома наедине и в том случае, если они захотят развлечься на публике. По взаимному согласию, второй вариант пока что включал в себя минимальный набор, который было очень легко маскировать под дружеское внимание и заботу. — Молодец, можешь встать, — Радецки кивнул на диван. — Я вижу, что ты хочешь еще чего-то? Шея и щеки Тома опять порозовели. — Да, сэр… есть кое-что еще. Я бы очень хотел… я очень бы хотел… — он облизнул губы. — Смелее, — Радецки уже догадывался, что сейчас услышит, но хотел услышать это именно от Томаса. — Свяжите меня, сэр… я бы хотел ощутить себя беспомощным… перед вами — Насколько беспомощным? — Тимоти смерил Тома взглядом с ног до головы. — Как будет вам угодно, сэр, — Хиддлстон отвечал очень старательно, стараясь, как его только что научили, не отрывать взгляда от пола. — Ну что ж, — Радецки встал, — чем точнее сформулированы желания, тем больше шансов, что они сбудутся. — Раздевайся. Пока Том шелестел скидываемой одеждой, Тим достал набор тонких серебристых цепочек соединенных с неширокими металлическими ошейником, наручами и ножными браслетами. Такого Том воочию никогда не видел, только на видео. И хотя он понимал назначение девайса, с любопытством смотрел, как серебряные цепочки оплетают тело. Прохладный металл приятно обжег теплую кожу, ошейник с тихим щелчком застегнулся, и Хиддлстон почувствовал, что красивые оковы дают интересное ощущение. С одной стороны, он напоминал себе арестанта в какой-то суровой тюрьме, посаженного за серьезное преступление, а, с другой — оковы уничтожили остатки напряжения. Теперь можно было ничего не решать, не выбирать и не думать, отдав всю ответственность другому. — Встань, — голос Радецки стал на полтона ниже и отдавал хрипотцой, что еще больше увеличивало температуру вокруг. — Со мной ты всегда будешь носить это. Это будет знаком твоего существования в другом статусе, где ты — мой слуга и зависишь только от моей воли. Ясно? — Да, сэр, — голос дрогнул. — Отлично. Ну, а теперь немного дополним изученное сегодня. Том тщательно запоминал, что ему нужно делать, но периодически проваливался в странное и непривычное состояние. Он ощущал себя легким как перышко, и иногда был вынужден хвататься за спинку стула или кресла, чтобы не упасть. Тимоти объяснял, что именно и как нужно делать при Господине, показывал, как нужно одевать, раздевать, подавать кофе и еду. Точнее, отдавал указания, а Том аккуратно и старательно их выполнял. Сложнее всего было расстегнуть и снять рубашку. Хиддлстон завороженно смотрел на гибкое сильное тело с тонким абрисом мышц, выступающие ребра, на торчащие острые ключицы и глубокую впадинку между ними и шеей, которую так хотелось коснуться губами и языком. Он аккуратно облачил Тима в домашнее черно-белое шелковое короткое кимоно с широкими рукавами. Сны сбывались, только теперь его руки скользили по телу, и вместо лунного света комната тонула в мягком свете солнца, пробивавшегося сквозь шторы. Но, в отличие от сна, нарастающая боль в промежности становилась все ощутимее и, в конце концов, Том был вынужден отвести глаза от Господина и посмотреть вниз. Пенис набух и гордо торчал между двумя цепочками. Хиддлстон перевел растерянный взгляд на Тима. — Простите, сэр… Тим протянул руку и осторожно погладил его ноющий член, что заставило молодого мужчину дернуться и застонать. Он не знал, чего ему хотелось больше: немедленно начать трахаться, или чтобы Тим так и стоял рядом с ним, поглаживая плоть. Тимоти слегка толкнул его к дивану. — Сядь и раздвинь ноги. Томас послушно сел на низкий, покрытый бархатистым темно-бордовым покрывалом диван и раздвинул ноги. Тимоти наклонился, взял его руку, отвел в сторону и только теперь Том понял, почему в спинку дивана были вмонтированы серебряные кольца. Тихо щелкнули карабины и сначала левая, а потом и правая рука оказались вразлет прикованы к спинке, а сам Том оказался почти распят на покрывале. Радецки начал нежно водить рукой внизу. Том застонал. Наверное, в такие моменты нужно было бы смотреть на лицо Топа. Но он не отводил взгляда от его пальцев. — Сильнее? — Радецки будто прочел его мысли. — Ммм… я не знаю… — напряжение усилилось. — Я не знаю… это так… приятно… — Приятно? — Тим погладил еще сильнее. — Очень… — Том перешел на шепот, говорить сил не было. Пальцы ласкали яички и мошонку. Радецки медленно провел пальцами сверху вниз и обратно и начал аккуратно обводить большим и указательным пальцами головку члена, сдвигая крайнюю плоть. — Вот так, медленно, хороший мальчик, — он нажал чуть сильнее и Хиддлстон не удержался. С полузадушенным криком он дернулся вперед, наручи впились в запястье, но боль лишь подхлестнула, и на головке выступила капля жидкости. Тимоти резко толкнул его обратно. Бархат покрывала заколол спину, теплые жестковатые пальцы сомкнулись на его члене еще раз, и Тимоти сделал несколько сильных движений. Том снова подался вперед, пытаясь бедрами вколотиться в руку, до слуха долетел размеренный, как метроном, голос: — Не торопись, молодец, вот так. Движения руки стали более ритмичными, Том постарался тут же подстроиться, но едва ему это удалось, как Тимоти сменил скорость. Потолок закружился перед глазами, по всему телу разливалась сладкая, тягучая, жаркая волна. Он толкался бедрами, уже ничего не разбирая, просто чувствуя руку, сжимая бессильные кулаки в своих оковах. И вдруг словно сотни острых крючьев вонзились в него, раздирая на части. Он заорал, выгнулся и кончил, заливая руки Тимоти семенной жидкостью. –Умница, — Радецки отпустил руки, и Том обмяк на диване в путах. Тим мягко коснулся пальцами его губ, — оближи. — Том, которому очень понравилось такое обращение, послушно взял пальцы Топа в рот и почувствовал свой собственный солоновато-пряный вкус. Выпуклая мягкая спинка дивана впивалась в тело не хуже тех давних жестких досок на чердаке, но тогда пахло пылью, а сейчас — кардамоном и корицей. Том тщательно и медленно вылизывал языком пальцы Тимоти, тихо постанывая от удовольствия. Такого оргазма у него не было ни с одной женщиной. Никогда. Он медленно перевел дух. Тимоти отстегнул карабины, и Том с наслаждением начал разминать руки. Подушки были разбросаны, на бархатном покрывале расплывалось темное пятно, аккуратно сложенная одежда была разбросана по полу. — Какой я молодец! — Том не сдержал досады. Тимоти смотрел на него с довольной улыбкой, по-прежнему делавшей его поразительно похожим на доброжелательную кобру. — Для первого раза очень даже молодец, — Радецки погладил его по щеке и протянул руку тыльной стороной. Том осторожно взял узкую кисть обеими руками и нежно коснулся губами ладони и костяшек пальцев. Мысль о том, что он слизывал с этих рук свою же сперму вызывала смешанное чувство смущения и удовольствия.

***

Каждым своим действием ты подписываешь незримый договор, опутывая нас обоих прочнейшими неразрывными нитями. Это происходит каждый раз, когда ты приходишь ко мне. Ты всегда выбираешь то, что хочешь. И я всегда подчиняюсь тебе. Как и положено.

***

Волна горячей нежности захлестнула Хиддлстона. Ему очень хотелось обнять эту тонкую гибкую фигуру, обхватить ее руками, ногами, всем собой. Ощутить всем телом гладкость его кожи, пропитаться запахом, раствориться, в этом человеке и остаться в нем. Он впился пальцами в ворс покрывала и постарался даже не глотать и не моргать. — Ты умеешь делать массаж? — Тимоти вновь, будто догадавшись, что происходит с его нижним, разрядил обстановку. — Умею. И ног, и спины, — Том с облегчением улыбнулся. Тимоти сам подвинул кресло ближе к дивану, изящно опустился в него и вытянул худые ноги. — Давай. — С удовольствием, сэр. — Том осторожно, как хрупкую драгоценность, аккуратно подхватил и пристроил ноги Господина у себя на коленях. Он с легким нажимом провел по ступне, примериваясь и пристраиваясь. Ноги танцоров редко бывают красивыми, но Тому эти мозолистые кривые пальцы, крутой подъем стопы, переплетение припухших вен казалось самым красивым из всего, что он видел. Он начала аккуратно гладить, тянуть, нажимать, разглаживать, постепенно то усиливая, то уменьшая нажим. Тим прикрыл глаза. Было видно, что ему нравится. — А теперь рассказывай.

***

Интересно, что происходит с лицом при долгом ношении маски? Никогда не понимал, зачем нужно придумывать такие сложные и трудные пути к свободе…

***

Том глубоко вздохнул и начал рассказывать о том, как подглядывал за соучениками в Итоне, и том самом более глубоком изучении античности, к которому это подглядывание и привело. Стылая привычная тоска выплеснулась спермой под руками Тимоти, растворилась до конца в жарком румянце на щеках и шее. Он вспомнил, как в театральной академии последний раз попробовал устроить себе личную жизнь. Она была не то, чтобы неудачна, — стояк был что надо, парень, которого он позвал к себе, Тому очень нравился, но почти в последний момент Хиддлстон понял, что все это не то и не так и умудрился вежливо отыграть назад. Он впервые так много говорил об этом. Это оказалось не очень просто, но слова, словно устав толкаться в накрепко запертые двери, изливались теперь бурным потоком. Наконец он замолчал. Пока он массировал Тимоти ноги, он успел прийти в себя. Несмотря на всклокоченные волосы и пунцовые уши, чувствовал Том себя прекрасно и вновь обрел возможность шутить. Тимоти осторожно убрал ноги, наклонился вперед и нежно, почти неуловимо коснулся губами лба Томаса, ровно у линии волос. — Встань. — Хиддлстон мгновенно повиновался. Тимоти расстегнул ошейник и наручи, и цепочки с тихим звяканьем упали на пол. Том разочарованно замычал. Ему так нравился новый наряд, что теперь он почувствовал себя по-настоящему голым, а в комнате стало неожиданно холодно. Руки и грудь мгновенно покрылись гусиной кожей, и он поежился. — Я думаю, на сегодня достаточно. Марш в душ. — Он протянул для поцелуя руку, и Хиддлстон, недолго думая, отыграл совершенно рыцарский жест: опустившись на одно колено, он коснулся губами костяшек пальцев и прижался лбом к тыльной стороне руки. — Как скажешь, — прежде чем Тим смог как-то среагировать, — Том засиял лукавой улыбкой и зашлепал в ванную комнату. Радецки проводил Томаса до двери, щелкнул замком и вернулся в комнату. Тяжело опершись на столик с остатками кофе, медленно выдохнул и прикрыл глаза. По комнате, невесть откуда, прокатилась волна холодного, почти морозного воздуха. Тимоти устало повел плечами и пошел в ванную. Отбросив со лба волосы, он вгляделся в свое отражение в запотевшем зеркале. На щеках гас легкий румянец, а в зеркале глаза меняли свой цвет с чистого зеленого на ярко-желтый. Зрачки резко сузились и стали вертикальными. Он медленно облизнул губы и включил воду.

***

Как вы живете с такой неразберихой внутри? Неужели так трудно не врать самим себе?

***

Добравшись до дома, Том начал переодеваться для пробежки. В крови бушевал адреналин. Хотелось немедленно куда-то бежать и что-то делать. Он взял с собой Бобби и рванул по самому длинному из своих маршрутов. Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем чувства постепенно улеглись. Впервые за эти несколько чертовых лет ему было по-настоящему хорошо, спокойно и настолько тепло, что он чувствовал себя невесомым как облако. Вернувшись, он с наслаждением принял ванну, на всякий случай проверил телефон — от Тима больше не было никаких известий — и до вечера нырнул в водоворот дел. Лишь совсем поздно, уже вытянувшись на покрывале — расстилать кровать было отчаянно лень, — он с удивлением осознал, что почти не устал. Обычное чувство тяжести так и не вернулось. Наоборот. Разговор с Тимоти оказался необходимым последним звеном в слишком уж затянувшейся цепочке. Завтра вечером от своих родственников должна была вернуться Зави, и Том решил поставить точку в их отношениях, не дожидаясь окончания работы над проектами и поездки в Лондон. Работа поможет им обоим пережить разрыв, а оставаться с ней под одной крышей после всего, что произошло сегодня, Томас больше не мог и не хотел. Утром он критически осмотрел содержимое шкафа. На сегодня была назначена съемка открытой репетиции — очень раздражающее мероприятие, на котором актеры делают вид, что тренируются и готовятся к съемкам, принимают, как им кажется, самые сексуальные позы и старательно валяют дурака, а постановщики трюков, хореографы и режиссеры с умным видом рассказывают на камеру какие-нибудь, заранее согласованные с продюсером, якобы секреты съемочного процесса или детали репетиции. В таких случаях, всем участникам нужно было выглядеть элегантно-удобно. Том не очень любил посторонних на репетициях, но это входило в условия контракта, поэтому он придирчиво выбрал тренировочную футболку и шорты. Тщательно растрепал волосы. Все же решил рискнуть и приехать пораньше в надежде застать Тимоти одного. В коридорах уже сновали люди, но их было мало. Хореограф был уже в зале. Солнечный свет мягко заливал комнату, деревянные полы казались покрытыми золотой пылью. В огромном зеркале отражалась противоположная стена со станком. Том быстро огляделся, закрыл дверь на замок, плавно опустился на колени и прижал ладони к полу. — Ого, — Тим погладил его по макушке. — Молодец, ты быстро учишься. Он протянул ему руку для поцелуя, и Томас вновь коснулся губами костяшек пальцев и прижался лбом. Тимоти взял его кончиками пальцев за подбородок и приподнял голову, затем наклонился и легонько поцеловал в нос. Актер потянулся к нему, за что тут же получил легкий щелчок по губам. — Мы еще успеем выпить кофе. А ты — продемонстрировать свою готовность служить. А сейчас вставай. Скоро сюда набьется куча народа, жаждущего посмотреть, как ты сексуально танцуешь в шортах. Том поднялся и пошел открывать. День начинался просто замечательно, а поцелуй был залогом такого же продолжения. И даже первые репортеры, появившиеся в конце коридора, уже не могли испортить ему настроения. Несколько фотографов, пара операторов, нарочито постановочные сцены. Радецки, как всегда, спиной ко всем камерам, подчеркивал свое равнодушие к рекламе, Хиддлстон, как всегда, улыбался и отрабатывал обязательную программу. Небольшая съемка, потом интервью, где Томасу, конечно же, пришлось отдуваться и за себя, и за хореографа, который мгновенно куда-то исчез, едва лишь в поле его зрения возник микрофон. И только через три часа Том наконец-то смог оказаться в том же кафе «для своих». Тимоти помахал ему издалека, но спокойно выпить кофе в обеденный перерыв нечего было и думать. В зале было множество знакомых, общие разговоры и приветствия никак не способствовали уединению. Однако, улучив момент, Тимоти поднял открытую ладонь и слегка согнул пальцы — жест, который по их договоренности обозначал начало сессии. Том сглотнул и тут же решил, что одной ролью больше одной меньше — не так уж и важно, тем более что именно об этом они и говорили, и поднял руку, зовя официанта. Он довольно ловко для первой публичной сессии, сделал заказ, разложил салфетки, подождал, пока Тим сделает первый глоток и, не отрывая взгляда от острого кадыка Радецки, тихо спросил, может ли он выпить свой кофе. Со стороны трудно было что-то заметить — Том Хиддлстон имел заслуженную репутацию очень вежливого и предупредительного человека, а Тимоти Радецки был тем, кого и завсегдатаи, и работники кафе и так обслужили бы с утроенной любезностью. Тому казалось, что от его ушей и щек можно прикуривать, но внутри, как ни странно, не было ни малейшего смущения. Ему нравился каждый жест, который он делал, выполняя приказы, нравилось ощущать на себе спокойный теплый взгляд и то, что им командуют, и даже смотреть на острый кадык собеседника, лишь изредка поднимая глаза на лицо, как ни в чем не бывало, обсуждая общие киношные дела… о, как ему это нравилось! Тимоти ни разу не вышел за рамки их свежих договоренностей, и выглядел при этом спокойно и расслабленно. Тома это заводило. Ему очень хотелось уже сейчас вести себя в их публичной игре свободнее и исполнять приказы с аристократической легкостью и точностью, так же как он учил роли и входил в кадр на съемочной площадке. Там он всегда был уверен в том, что делает все правильно. Сидя с Тимом среди гомонящих и громко что-то обсуждавших со всех сторон коллег, Хиддлстон остро ощущал, что его теоретические знания и желания на практике в его исполнении выглядят не так уж красиво и смело. Кончики пальцев покалывало острыми нервными иголочками. Но даже это было приятно. Время поджимало, и Тимоти положил руку на стол, ладонью вниз, освобождая боттома от его обязанностей. Едва они попрощались, Том метнулся в туалет и долго изучал свое лицо в зеркале. Уши и щеки были в порядке, только с лица невозможно было стереть довольное выражение. Плюнув, Том широко улыбнулся сам себе и вышел в круговерть обычных актерских дел. На следующий день утром Том попросил горничную как следует навести порядок, и начал собирать вещи, затем сделал несколько звонков, чтобы хотя бы переезд в отель не оказался под пристальным вниманием фотокамер папарацци. Даже в то время, когда они с Зави довольно уединенно и тихо жили в ее доме, журналисты находили возможность сфотографировать его то на пробежке, то за завтраком, то даже в частной поездке с собакой к ветеринару. Том хорошо представлял, что начнется, если его засекут с вещами. Ближе к вечеру, Том попросил накрыть ужин с вином и отпустил всю приходящую прислугу вместе с водителем домой. Уезжать он предпочитал без лишних глаз и ушей. Зави встретил сияющий чистой дом и красиво сервированный ужин с бутылкой кьянти. Мисс Эштон, по счастью, никогда не была истеричкой и, в отличие от Тейлор Свифт, не была склонна к спонтанным и резким жестам. Увидев два оставшихся чемодана, она все поняла, но, оценив благородство жеста, согласилась поужинать последний раз вместе. Разговор вышел коротким, оба все и так понимали, но остатки взаимной симпатии придавали ему дополнительную горечь. Том в последний момент, на всякий случай, решил не раскрывать истинную причину расставания, но в этом и не было нужды. У обоих хватило других поводов. Томас совершенно искренне пообещал Зави помощь и поддержку в ее кинокарьере, и был совершенно не против остаться в дружеских отношениях. Бутылка кьянти закончилась быстрее, чем он рассчитывал, но предложение провести вместе еще одну последнюю ночь, Том максимально мягко отклонил. Ему не хотелось обижать девушку, но желание наконец все закончить, становилось все сильнее и начинало сказываться спазмами в горле. Он осторожно обнял Зави Эштон в последний раз и, мягко поцеловав в щеку, вышел на улицу. Ночной воздух плеснул в лицо запахом близкого дождя, Том медленно пересек лужайку, обогнул дом и так же медленно двинулся к припаркованной машине. Прохлада разгоняла жар от вина и невеселого разговора, и Хиддлстон постепенно осознал, что вокруг что-то неуловимо изменилось. Все, что так угнетало его последние месяцы, давило тяжестью вины, усталости, раздражения, стыда — с каждым шагом будто растворялось в ночной темноте, превращалось в крошечных сияющих светлячков, что мгновенно вспыхивали возле уличных фонарей и тут же гибли, касаясь раскаленной лампы. Все его прошлое сжималось в крошечную точку, которая только сейчас должна была вспыхнуть настоящей жизнью. Той, которую он так давно хотел, той, с которой он едва не простился навсегда в тот дождливый день в Англии, провожая уезжающую машину. Том поднял голову к густо-черному небу, откуда с глухим ворчанием упали первые крупные капли. Он с силой провел ладонями по лицу, растирая по коже холодную небесную воду, которая смывала с него все наросшие маски. Через пару минут он нырнул в машину. Телефон в кармане куртки требовательно зажужжал — это было их с Тимом время вечерних разговоров. Том тряхнул головой, прогоняя остатки сожалений. В этот момент несколько мелких мотыльков, привлеченных горящими фарами, ярко вспыхнули в луче света. Хиддлстон нажал на кнопку и едва на экране высветилось лицо Радецки, Том пропел первые строчки знаменитой арии из «Поющих под дождем» и самым невинным образом поинтересовался: — Как ты смотришь на чашечку вечернего кофе с дождем или бокал чего-нибудь более благородного, но тоже с дождем? Выслушав ответ, он отрубил связь и включил зажигание.

***

Конечно, пока он ехал, ему позвонил глава службы личной безопасности, но актер успокоил охранника тем, что это частный личный визит и все в порядке. Завтра Тома ожидало внушение за то, что он поперся заниматься личной жизнью в ночи, никого не предупредив, но оно будет завтра. Лифт поднял его на верхний этаж. Он вдохнул и осторожно постучал. — Войдите, — услышал он знакомый голос. Тщательно прикрыв за собой дверь, Хиддлстон прошел в комнату, на пороге опустился на колени, уперся ладонями в пол и начал пристально изучать рисунок ковра. — Подойди ко мне. На коленях. Том послушно прополз по мягкому ковру вперед, уперся взглядом в босые ступни Тимоти и остановился. И вновь пальцы коснулись подбородка и заставили поднять голову. Зеленые глаз смотрели мягко и, как всегда, чуть насмешливо. — Что ты хорошо поешь, я знаю, но, может быть, ты сможешь мне обычными словами объяснить, что случилось, — он лениво растягивал слова, не сводя взгляда с лица Тома. — Сэр… — быть может, моя радость выглядела цинично, но, простите меня. Сэр, я ничего не могу с этим сделать. Синие глаза засияли прозрачным ярким светом. — Сегодня вечером мы разговаривали с Зави. И решили, что нам лучше расстаться. Это было не очень весело, и это не самый приятный разговор в моей жизни. Но зато теперь у меня наконец-то есть своя жизнь. Как только ситуация переставала быть публичной, наедине со своим Господином, Тому почему-то приходилось прикладывать больше усилий для того, чтобы говорить. Слишком много эмоций включалось одновременно, и на речь уже почти не оставалось сил. Но сейчас каждое слово, наоборот, словно добавляло ему легкости, заставляло крепче цепляться пальцами за ворс ковра, чтобы не оторваться от пола и не начать кувыркаться в воздухе. Тим опустил руку: — Встань. Мартини в баре. Я думаю, нам есть, за что выпить.

***

Очень хорошо, мой мальчик. Ты становишься самим собой. Интересно, догадывается ли кто-нибудь еще о том, насколько жестким ты умеешь быть?

***

Лицо с высокими скулами, длинные ресницы, теплые губы, все это было слишком близко, до ноздрей Томаса долетел знакомый запах кардамона, он стремительно подался вперед и коснулся губ Господина. Тимоти резко дернул его голову назад, но Тому уже было все равно. Глядя прямо в глаза Радецки, он закусил губу и выглядел настолько по-мальчишески дерзким, что Тимоти уступил. Усилием воли сохраняя невозмутимость, он больно дернул Тома за волосы, коротко и легко ударил по губам, и слегка сжал его горло. — Вообще-то я наказываю за непослушание — А приказов не было, сэр, — прошептал Том, невероятно довольный собой. — Вы не запрещали мне вас целовать. Тимоти ослабил хватку, а затем легко и быстро коснулся губ боттома. Тот успел приоткрыть рот и задержать поцелуй. Он медленно провел языком по контуру губ Тома, прижался к ним и медленно, дразня языком нёбо, впечатался ему в рот. Том подался вперед, ощущая, как рука Тима вцепилась ему в волосы, обхватил чужой язык своим и толкнулся еще глубже, выбираясь только для того, чтобы слегка прикусить и втянуть в себя губы Тимоти, Как и в первый раз, оба властно втягивались один в другого, стремясь слиться в единое целое, растворяясь в сладком привкусе губ друг друга. Радецки прервал поцелуй и отпустил Тома. Тот с откровенно глумливым видом почти лежал на хореографе, нагло улыбаясь и медленно вытягивал шнурок, которым завязывалось домашнее кимоно. Радецки кивнул на пол. — Слезай и раздевайся, — он поднялся, отошел к шкафу и начал там что-то искать. Хиддлстон быстро скинул с себя все, по-кошачьи облизнулся, опустился на колени и уставился в недосмотренный узор ковра. — Встань, — голос снова был спокойным и властным. — Посмотри на меня. Он держал в руках уже знакомую серебряную сбрую. Шеи коснулся прохладный металл ошейника, сложный узор, похожий на паутину, охватил тело, подмышки, бедра. Тимоти пристегнул концы к ошейнику и наручам. Цепочки поблескивали в свете ламп и напоминали о том, что он может полностью забыть о статусе, обязательствах, имидже и вообще обо всем. Том поцеловал протянутую руку. — Спасибо, сэр. Это даже лучше, чем сеанс у психоаналитика. Тимоти издал горловой звук, обычно означавший у него смех. — Выйду на пенсию, буду писать книги по психоанализу при помощи одного поцелуя. А теперь, отвечая на твой вопрос, предлагаю поужинать и совместить шум дождя с бокалом мартини. Надеюсь, ты помнишь, что надо делать? — Конечно, сэр. — Том с готовностью посмотрел на уже сервированный небольшой столик в глубине комнаты. Он подвинул кресло и поправил на нем небольшую подушку, дождался, пока Тимоти сел, подал приборы и тарелку. Он прислуживал за столом так, будто делал это всю жизнь. Конечно, в этом было что-то от театральной игры, Хиддлстон так и воспринимал происходящее, но, именно в этом спектакле только для одного человека, он чувствовал себя живым, настоящим и совершенно свободным. Если это и была роль, то, видимо, наконец-то, роль самого себя. В глазах предательски защипало, и он уткнулся головой в колени Тима. Больше не нужно былое ни сдерживаться, ни защищаться. Теперь он сам был защищен от всего и всех властью изумрудных глаз, этой комнатой, тяжестью рук, путавших сейчас волосы на затылке. И единственное, о чем он жалел до едких слез и шершавого кома в горле, это о тех безумно длинных семи годах, которые они оба пропустили. Целых семь лет, в которые они могли бы быть уже счастливы…

***

Тимоти приказал ему лечь на диван и вытащил откуда-то распорку: довольно длинную палку с кольцами на концах. Холодные кольца охватили щиколотки Тома, ноги оказались широко раздвинутыми. Звенья цепочек под весом тела впечатались в кожу, отчего лежать стало чуть неудобно. Зафиксированные в распорке ноги обнажали пах и внизу стало холодно. Тимоти резким жестом завел наверх руки и пристегнул у изголовья оба наруча. Том оказался растянут во всю длину на диване. Ощущение предельной доступности и беззащитности перед стоящим над ним мужчиной с ошеломительной ясностью напоминало тот самый сон, и острое, пряное удовольствие вновь нахлынуло на Томаса, вытесняя все лишние мысли. Он почувствовал, что по телу разливается сладкая, тягучая истома. Тимоти наклонился и сильные пальцы легко пробежались по груди Тома, слегка задев соски. От неожиданности Хиддлстон дернулся. Тим нажал сильнее. Спустился вниз, погладил основание члена, яички, провел пальцами по всей длине. Том совершенно некстати вспомнил, что их с Зави игры обычно включали в себя долгие ласки, прежде чем он чувствовал себя готовым приступить к самому процессу. Сейчас он бы очень хотел, чтобы было наоборот, и Радецки как можно дольше просто прикасался к нему, будто невзначай задевая член, гладил кончиками пальцев нежную кожу внутренней стороны бедер, но внизу живота уже поднимался жар, и он почти бессознательно начал толкаться бедрами вверх. — Рано, мой мальчик, рано, — строгий голос заставил его прижать задницу к дивану. Он попытался сдвинуть ноги, но не вышло. Тимоти показал ему еще одну цепочку с узкими металлическими прищепками на концах. — Это зажимы для сосков. Сейчас я попробую их на тебя надеть, но, если вдруг будет слишком больно, сразу же скажи, хорошо? Том булькнул горлом и кивнул. На горячей коже металл показался ледяным, а затем грудь сильно закололо. Том тихо охнул, но на вопросительно изогнутую бровь отчаянно замотал головой. Ему хотелось распробовать новых ощущений. Соски тянуло, в них пульсировала тупая боль, разгоряченную кожу колол грубый ворс покрывала, растянутые мышцы начинали ныть. Разные оттенки боли прокатывались легкими волнами по телу, и Тому казалось, что их интенсивностью руководят руки Тимоти. Они делали эту боль то слабее, то сильнее, и Том пытался тянутся за этими руками, подмахивая уже всем собой, насколько позволяла растяжка. Он хрипло задышал, и Тим бросил на него быстрый внимательный взгляд: — Больно? Снять? — Нет, нет, — Том сглотнул и вытолкнул слова через пересохшие губы, — еще, пожалуйста. — Еще? — Брови вновь иронично изогнулись. — Что еще ты хочешь? Скажи сам. — Я… Хиддлстон облизнул губы, пытаясь справиться со всеми эмоциями разом. — Я… я хочу, чтобы вы…. О, боже… пожалуйста… Радецки наклонился и снял зажимы с сосков. — Тело словно пронзил электрический разряд. Том вскрикнул. — Так что же ты хочешь? Скажи внятно, — Радецки снова начал поглаживать его член и мошонку. — Сэр… прошу вас…. — Том почувствовал, что воздуха не хватает. — Пожалуйста, трахните меня! — Неправильно, — Радецки начал быстрее двигать рукой вниз-вверх, и перед глазами Тома поплыли разноцветные пятна. — Эту просьбу нужно по-другому произносить. Я тебя научу. А вот это называется «разрешите мне кончить при вас».

***

Он нарочно говорил очень медленно, выделяя слова, и при этом работал рукой все быстрее. Распятый под ним нижний дергался и стонал, выгибаясь ему навстречу, соски, покрасневшие и увеличившиеся, торчали острыми пиками, шея, щеки, лицо были залиты алым румянцем. Голубые глаза, особенно яркие сейчас, смотрели на него бесстыдно и умоляюще одновременно. Сейчас Тимоти был особенно рад, что Том не отрывал взгляда от его лица, потому что, опусти он глаза ниже, немного разъехавшееся от упражнений домашнее кимоно выдало бы хозяина с головой. Сдерживаться было все труднее, пора было завершать сессию. Головка члена под его пальцами уже была влажной и стала видна беловатая сперма. — Ты меня слышишь? — он говорил еще медленнее. — Да… сэр, — Том выталкивал слова вместе с движениями тела и изо всех сил пытался сдержаться. — Прошу прощения… сэр… пожалуйста… разрешите… мне… Тим понял, что больше нижний не выдержит. Он ослабил хватку, и услышал почти животный стон. –… разрешите мне… кончить… при вас-с-с-с… — последний звук Хидлстон прошипел по-змеиному. Тимоти снова сжал пальцы и резко провел рукой вверх. Белесый фонтан взлетел вертикальной струей и с дивана донесся низкий рык. Томас дернулся всем телом, застонал и мешая слюну и слезы, которые непроизвольно потекли по щекам, обмяк. — Умничка, хороший мальчик, — Тим ласково повел кончиками пальцев по мокрой щеке своего слуги и быстро и аккуратно отстегнул все держатели. Том со стоном опустил руки и подтянул ноги к животу. Радецки мягко обнял его и провел рукой по волосам: — Как ты себя чувствуешь? Молодой мужчина еще раз всхлипнул и прижался к Тимоти, который предусмотрительно сел боком. Том прижал к губам руку Господина и нежно поцеловал. — Замечательно, сэр, — он почти сумел успокоить дыхание, но голос все равно срывался в хрип. — Спасибо, сэр. — А если мы сейчас уберем слово «сэр»? — Тим слегка отклонился назад, чтобы посмотреть на Томаса. — А если мы его сейчас уберем, — Том схватился за него и придвинулся еще ближе, — то ты, конечно, чертов засранец. И я хочу кончать для тебя, при тебе и с тобой.

***

Как точно ты меня назвал. Мне нравится…

***

— Хорошо, я выполню твое пожелание, — Тимоти улыбнулся, зеленые глаза стали насыщенно-изумрудного цвета, он наклонился еще ближе и очень нежно коснулся губами его виска. Том выдал самое бархатное кошачье мурлыканье, на которое только был способен и повернувшись под Тимом, обхватил его за шею, притягивая к себе. Радецки улыбнулся, обнимая, успокаивая, укачивая и утешая своим бездонным взглядом, в котором Том все эти семь лет тонул безо всякого желания выплывать и кивнул: — Иди в душ, а потом мы все же выпьем. И тебе сегодня надо поспать. Небо на востоке заметно посерело, а на улицах начали гаснуть неоновые надписи, когда Томас добрался до своего нового места жительства, и дверь номера закрылась за ним, ставя окончательную точку в прошлом и начиная многоточие его будущего.

***

Весь следующий месяц таблоиды и фанаты не упускали случая обсудить перемены в жизни кумира. В соцсетях с жаром обсуждали, что на лице Тома Хиддлстона вновь сияет улыбка, он активно фотографировался с фанатами, раздавал автографы, шутил, хохмил, давал интервью. Умение не афишировать личную жизнь отлично помогало избегать лишних вопросов, а фанатки строили одну фантастическую теорию за другой. Тот факт, что совместных фото с Зави Эштон больше в прессе не появлялось, только подливал масла в огонь. Том принял участие в нескольких передачах, снялся в куче промо-роликов, где активно рекламировал новые серии «Локи». Дела будто по волшебству сдвинулись с мертвой точки, намечались еще одни новые съемки, сериал о скандинавском боге продляли на второй сезон. Том Хиддлстон успевал везде. Разумеется, его много спрашивали о совместной работе с Радецки, и Хиддлстон абсолютно искренне и со вполне понятным восторгом и почтением говорил о том, какой Тимоти профессионал и как он счастлив с ним работать. Бесконечное количество острот и сарказма на эту тему оставалось лишь в их с Тимом вечерних переписках. Это правило — ежедневных исповедей — Том соблюдал неукоснительно, в каком бы состоянии он ни был. Пару раз Том успел удивиться, что, несмотря на их тесное общение с Тимоти и отсутствие рядом с ним мисс Эштон, не появилось ни одной совместной с Тимом фотографии. Папарацци исправно поставляли общественности фото Хиддлстона на утренней пробежке, с собакой, на вечеринке и даже фото с гамбургером во рту, но ни одного сомнительного заголовка или даже фотошопного снимка так и не появилось. Но Том был слишком занят, чтобы размышлять о причудах ушлых журналистов, и с удовольствием выбросил все это из головы. Том снял себе жилье в западном районе — просторные апартаменты с огромными окнами, из которых открывался роскошный вид на парк и спальней с широкой двуспальной кроватью. Там же оба мужчины нашли небольшое уютное кафе, только для VIP-персон. В нем можно было спокойно позавтракать без лишних глаз и общих знакомств. Том приезжал на десять минут раньше, заказывал любимый Тимом кофе и миндальные круассаны, и едва Радецки садился напротив, клал обе ладони на стол и опускал глаза. Только после того, как Тим делал первый глоток, Томас поднимал взгляд. Как и грозился Хиддлстон, они обсуждали и сценарии, и работу и, как и все эти годы — все, что им было интересно. Когда Тимоти откладывал салфетку, Том сразу же поднимался с места и снова смотрел в пол, ловя остающийся в воздухе легкий прохладный аромат. Наконец в суете и беготне дел наступило короткое затишье, и вечером Том снова был у Радецки.

***

Тимоти протянул Томасу два гребня — деревянные, гладкие, чуть изогнутые так, чтобы удобно лежали в руке. Один был с частыми, другой с редкими зубьями. — Будем расширять твои обязанности, — он расположился на диване, Том стоял рядом. Цепочки сбруи тихонько звякнули. — Расчеши мне волосы, — Радецки поднял руки и распустил ленту, которая стягивала прическу. Тяжелая волна черного гладкого шелка потекла вниз по плечам до пояса. Он откинулся на подушки. — Сначала используй редкий, а потом, когда волосы не будут путаться, пройдись частым. Он немного наклонил голову назад. Том подошел ближе, примериваясь. Медленно провел ладонью по волосам. На ощупь мягкие, они струились сквозь пальцы тонкими сверкающими змейками. Том наклонился и осторожно провел гребнем. Затем еще. Тимоти закрыл глаза и слегка подался за его руками. Том одной рукой обхватил несколько прядей, другой начал медленно прочесывать их от кончиков к макушке. Сумасшедшая мысль молнией сверкнула в голове, он еще раз провел гребнем по волосам и тихо спросил: — Можно, я попрошу вас кое о чем, сэр? Тим едва заметно кивнул, не открывая глаз. — Если мы расширяем обязанности, можно мне попробовать порку? Не очень жесткую, может быть рукой или ремнем, но…. Он покраснел, закусил губу и осторожно взглянул на Радецки. — Ремнем — это не мягко. — Тимоти поменял позу и тряхнул головой, пряди волос упали на его лицо. — Хорошо, сэр, тогда, может быть, руками? — Том не отводил взгляда. Ему хотелось коснуться волос и отвести от лица, чтобы можно было прикоснутся губами к острым скулам, тонким губам, глубокой резкой морщине между бровями — единственного признака усталости, который Тимоти не мог скрыть. Радецки улыбнулся, и Том вновь некстати подумал, что за все время их знакомства так не разу и не слышал, чтобы его Господин смеялся. Горловые звуки были не в счет. Хотя за последний месяц улыбаться Радецки стал явно чаще, чем за все семь лет. — Но, если тебе не понравится, скажешь мне сразу. Том еще усерднее закивал головой и еще тщательнее начал расчесывать волосы. Через пару минут Тимоти откровенно расслабился и оперся затылком на ладони Хиддлстона. Молодой человек осторожно согнул пальцы и начал массировать голову Тима, продвигаясь от макушки к вискам. Морщина между бровями стала менее глубокой. Поддерживая голову одной рукой, Том указательным пальцем другой медленно и осторожно провел по лбу Господина. На губах Тимоти расплылась довольная улыбка. Осмелев, Томас провел всеми пальцами по лбу, обрисовал контур носа, щек, задержался у губ, спустился ниже, гладя шею и выступающий кадык. Тимоти неуловимым жестом перехватил руку Тома и, к полной неожиданности своего нижнего, поцеловал его ладонь. Том дернулся, как от удара, сердце бешено застучало где-то в горле, и он опустился на колени рядом с диваном. — Тим… — едва слышно выдохнул он имя. Зеленые глаза оказались совсем близко, вновь погружая его в свою глубину, обнимая прохладой и усмиряя жар на щеках и шее. Там на дне вновь вспыхивали золотые искры, и опять на какое-то мгновение показалось, что зрачки стали узкими щелями, но от этого желание растворится в этой глубине, упасть в бездонную тьму зрачков и распасться на атомы, перемешавшись с атомами такого близкого тела стало еще сильнее. Наваждение схлынуло также быстро, как и возникло. Радецки снял с него сбрую и приказал лечь на живот на кровать, плавным и сильным жестом развел ему ноги и закрепил на каждой лодыжке широкое тяжелое кольцо ножных кандалов. Подложив ему под бедра небольшую подушечку, он заставил молодого человека немного прогнуться в пояснице, затем, такими же широкими кольцами наручников закрепил его руки по обеим сторонам кровати. Мышцы уже почти привыкли, хотя напряжение все равно ощущалось. Том ухватил зубами угол диванной подушки, чтобы заглушить преждевременный стон вожделения. Тимоти провел ладонями по его спине, огладил ягодицы, немного надавил сначала на одну, затем на другую, и через мгновение по телу Тома пронеслась огненная вспышка от резкого удара. Он вскрикнул от неожиданности и тут же вновь вцепился зубами в подушку — Неужели больно? — прозвучал насмешливый голос. — Вам показалось, сэр, — Хиддлстон постарался произнести эти слова максимально внятно. — Надо же… — Тимоти вновь погладил его по ягодицам. — Тогда, я думаю, тебе не составит труда на каждом ударе называть мое полное имя. — Все, что угодно, сэр, — Том чувствовал, что поясница и вся нижняя часть тела становятся чувствительнее, чем обычно, он понимал, что его отношение к боли поменялось за всю жизнь в одну секунду, он стремительно терял всякие представления о себе и пространстве, в котором находится и больше всего хотел нового огненного шара по позвоночнику. Сильный шлепок. — Я не слышу, — холодный четкий, требовательный голос, так не похожий на привычный. — Тимоти, — Том выдохнул слово в подушку. Следующий удар, вонзился в тело множеством острых игл: — Громче, я не слышу. — Тимоти, — Том уперся головой в подушку, чтобы не хвататься зубами за ткань Следующий удар, ягодицы будто поджаривали на открытом огне. На глазах выступили слезы. — Тимоти… Короткие сильные удары отзывались яркими вспышками цветных пятен перед глазами, в нижней части тела что-то тяжело пульсировало. При каждом толчке, Том выкрикивал имя, пытаясь сжаться, чтобы уйти от удара и, одновременно, отклячиться, чтобы получить еще. Комната вокруг превратилась в смазанное пятно, бешено крутившееся перед глазами. Было ощущение, что в паху привесили тяжеленную гирю, а член грозил лопнуть от переполнявшей его спермы. Внезапно удары стихли. Горячие, показавшиеся очень жесткими пальцы, обхватили пульсирующую плоть и сделали два сильных движения. Тому показалось, что его пенис все же лопнул, и горячая соленая волна залила его самого целиком. Он заорал и рухнул лицом в подушку. Напряжение в руках и ногах исчезло, задница горела, а по всему телу разливалась слабость, лицо, плечи и шея были мокрыми, а горло саднило. Том почувствовал осторожное прикосновение. Нежная приятная прохлада коснулась плеча, лба. — Том, — голос Тимоти снова был знакомым, тихим, чуть глуховатым и сейчас в нем звучала легкая тревога. Что-то прохладное и влажное коснулось лба и Том понял, что это вода. Мокрым полотенцем Тим аккуратно промокнул ему лоб, щеки, обтер плечи. Боль стихала и отступала под его руками, смазанное пятно распадалось на отдельные составляющие, и комната вновь приобретала привычный вид. — Как ты, мальчик мой? — сознание уцепилось за слово «мой», и в теле словно включили что-то ранее совершенно неизвестное. Хиддлстон по-прежнему чувствовал себя детальками конструктора «Лего», с раскаленной лавой вместо ягодиц. Он почти без удивления смотрел на вновь набухающий член, хотя интуитивно понимал, что поворачиваться на спину сейчас будет не самым лучшим решением. Не говоря ни слова, он взял руку Тима и положил ее на свой приподнявшийся пенис. — Только твой, — он просипел эти слова, облизывая губы после каждого слога. — Пожалуйста… Он поднес руку Тима — еще горячую от прикосновений — к своим губам и поцеловал ее. Тимоти осторожными легкими поцелуями коснулся его шеи, щеки и виска. Его рука медленно скользнула вдоль груди, задержалась у живота, и пальцы аккуратно коснулись мошонки. Том слегка пошевелился, пытаясь лечь поудобнее, осторожно повернулся, стараясь не касаться нижней частью тела покрывала, и развернулся к Тиму. На несколько секунд Хиддлстону показалось, что лицо Тимоти похоже на узкую морду очень красивой змеи, но затем он моргнул и понял, что ему померещилось. Он поднял руку и осторожно обвел кончиком указательного пальца рот Тима. Радецки рукой начал делать медленные ритмичные движения. Не обращая внимания, Хиддлстон поднялся выше, провел по носу, очертил скулы. Тимоти свободной рукой закрыл ему глаза и накрыл рот поцелуем, заставляя дышать через нос в одном ритме с ним. Несколько раз Том сбивался, Радецки сразу же отстранялся, чтобы дать ему отдышаться, но с пятого раза молодой человек поймал ритм. Отвлекшись на это упражнение, Томас потерял контроль над телом и лег на спину, в этот момент ритмичные движения рукой Радецки подошли к своему пику, и бурный выплеск совпал с таким же бурным криком. Тимоти помог ему повернутся на живот и вытянулся рядом. Подвинувшись ближе, Том уткнулся головой в его плечо и закрыл глаза, успокаивая дыхание. Он еще успел почувствовать, как пальцы касаются его кудрей, гладят шею и спину, а затем он как-то разом резко провалился в сон.

***

Каждый получает ровно то, что он хочет на самом деле…

***

Он проснулся утром от запаха кофе и шума воды. Несколько секунд медленно моргал, пока тянущая боль внизу не напомнила о вчерашнем. На лице расползлась счастливая улыбка. Том вскочил с постели, чтобы тут же со стоном повалиться обратно. Задница уже не горела, хотя бы по-прежнему немного больно, и простыни казались шероховатыми, а ноги немного дрожали. Подняться удалось со второй попытки, он медленно выпрямился и, заковылял в ванную. Упругие прохладные струи обожгли кожу, прогоняя остатки сна и истомы, Том изогнулся, чтобы посмотреть на себя. Ягодицы были ярко-розовыми и на левой красовался небольшой бледный синяк. Он потрогал следы, прикосновения отозвались мелкими иголочками в пояснице, спине и ногах, от которых стало сладко и тепло. Аккуратно замотав на бедах банное полотенце, Томас прошлепал в комнату. На красиво сервированном столике красовался кофейник, молочник и блюдо с маленькими круглыми булочками. Точно такие по праздникам делали дома. Тимоти, уже успевший облачится в свое неизменное черно-белое кимоно, сделал приглашающий жест. — Думаю, в кафе мы пойдем завтра. — Откуда ты узнал? — Хиддлстон с улыбкой кивнул на булочки. — Такие делает моя мама. — Спросил у нее рецепт, — улыбка Тима стала уже совсем откровенной, а затем он добавил, — Я люблю такие булочки. Их делают в одной и той же пекарне в Хемпстеде. Я покупаю их там всякий раз, когда бываю в Лондоне. Но, если серьезно, здесь есть одна отличная пекарня. Попросил их на заказ.

***

Булочки, и правда, отличные. И пекарня тоже. И я видел, как их делает твоя мама…

***

— Почему я не встретил тебя там семь лет назад, — очень серьезно произнес Том, аккуратно опускаясь в кресло. Полотенце помогало мало, и он зашипел от соприкосновения ткани и кожи. Тим аккуратно разил кофе по чашкам. — Ты думаешь, булочки помогли бы? — Я уверен, что они бы изменили все. — Том начал намазывать маслом булочку для Тима. — Сейчас можно не прислуживать, — Тимоти посмотрел на аккуратно нарезанные кусочки. — Можно, — кивнул Том. — Но мне бы хотелось делать это и вне сессии. Если, конечно, ты не выступаешь за абсолютное равноправие и прочее самоудовлетворение. — И это мне говорит актер, известный своей поддержкой феминизма и прочими толерантными высказываниями, — Радецки хмыкнул и положил кусок булочки с маслом в рот. — В свободное от профессиональной деятельности время, в своей частной жизни, я выбираю круглосуточное подчинение и ураганный секс, — Том сделал глоток кофе и рассмеялся. — Что совершенно не противоречит моим взглядам на феминизм. Если ты не против, я тебе в следующий раз еще и завтрак приготовлю. Я умею. Честное слово. — В следующий раз проверим, — Тимоти встал. — У меня для тебя маленький подарок, чтобы ты не скучал на сегодняшней пресс-конференции. — Откуда ты… — Том спохватился, вспомнив, что сам прислал Радецки подробный график своей жизни на ближайшие несколько месяцев. Тимоти стянул с его полотенце, быстро и внимательно осмотрел следы вчерашней экзекуции и, удовлетворенно хмыкнув, протянул Тому прозрачные стринги со специальной насадкой. — Белье тебе сегодня не положено. Надевай вот это. Хиддлстон беспрекословно натянул незнакомое одеяние. Член свободно помещался в насадке, а задница оставалась неприкрытой. Тимоти достал откуда-то большой моток белой веревки. — Помнится, несколько узлов на репетиции, отлично помогли тебе вжиться в образ. До ланча вдохновения тебе хватит? — и Тим аккуратно сделал первый виток обвязки на груди Томаса. — О, Господи, да! — как завороженный, Хиддлстон смотрел на аккуратно ложившиеся один к одному витки, обхватывавшие его торс, подмышки и талию. Скользящие прикосновения вызывали мурашки удовольствия, густо покрывшие его руки и грудь. Они давно не занимались обвязками, и Том только сейчас сообразил, как сильно он соскучился по шершавым прикосновениям веревки к коже. И как ему этого не хватало. — Намек понял, — Тимоти как бы случайно провел рукой по соскам, заставив Тома поежится и внимательно посмотрел на мурашки, покрывшие все тело Хиддлстона. — Давно мы не занимались этим милым делом, нужно будет исправить ситуацию. Придерживая его за плечи, Радецки подвел Тома к зеркалу. Обвязка лежала красивым сложным узором, аккуратными белоснежными змеями на чуть более темной, по сравнению с ними, коже. Тело было словно заковано и сжато чужой волей и каждый жест нужно было делать осторожно и внимательно. — Я — твой мальчик, — тихо прошептал Хиддлстон отражению черного кимоно в зеркало. Он не видел лица Тима в зеркале, но это было неважно. — Мой мальчик, — на секунду Тим прижал его к себе, поцеловал в затылок, а затем повернул к себе лицом.

***

Все-таки, свобода воли — интересное изобретение. Наверное, зря я так скептически к нему отношусь…

***

— Одевайся. Я купил тебе джемпер на сегодня. У рубашки, в которой ты был вчера, слишком широкий ворот. А ты, кажется, за тайну личной жизни. Том критически осмотрел покупку. Обычно он доверял свой гардероб только стилисту, или, в редких случаях, покупал вещи сам и только в любимых магазинах, но этот джемпер был точно таким, какой он сам бы выбрал. Очень качественная выделка, натуральная ткань, строго по фигуре, с высоким воротником. Одеваться было не очень удобно, но он справился. Время поджимало, внизу уже ждала машина, поэтому Хиддлстон успел только сделать еще один глоток остывшего кофе и медленно, немного напоминая самому себе задумчивого краба на песчаном берегу, начал отползать к двери — Какая пластика, сразу видна моя школа, — Тим, улыбаясь, открыл ему дверь. — Я придумаю ответную шутку к ланчу, — пообещал Том. — Жду с нетерпением, — Тим кивнул головой. Пока молодой человек медленно и аккуратно добирался до машины, у него было время снова стать Томом Хиддлстоном — популярным актером, любимцем публики, воплощением манер и воспитания. Лучезарно улыбаясь, невесть откуда взявшейся возле отеля, толпе фанатов, он очень вежливо поздоровался с водителем, нырнул на заднее сидение и только тогда понял, для чего были нужны стринги. И что гладкость кожаного сидения не значит ровно ничего. Он едва не заорал вслух, но, кажется, ему все же удалось сдержаться, во всяком случае, водитель то ли действительно ничего не заметил, то ли не подал виду, и машина плавно тронулась с места. Том постарался незаметно ощупать себя, проверяя, все ли в порядке. Безупречно сидевшие пиджак и джемпер все отлично скрывали, но за жестами и позами сегодня нужно будет следить особенно. Несмотря на все то, что они делали до этого, до него только сейчас дошло, как, на самом деле, работает скрытая публичность, которую они практиковали. Хиддлстон еще раз провел рукой по телу, нащупывая под тканью плотные кольца обвязки. Из-за его немного повышенной реакции на боль задница снова горела, колючая веревка немного царапала кожу, воспоминания о прошедшей ночи разливались внутри смесью сладкого удовольствия, нежности и ликующей радости. Его совершенно не интересовала, что будет, если правда об их отношениях все же всплывет. Все, что до этого казалось важным для имиджа, карьеры и прочих публичных вещей давно, а за этот месяц, особенно, перестало иметь значение. Да и, в конце концов, изначально было полной ерундой. Том вытащил из кармана телефон. Куча сообщений, штук семь пропущенных вызовов. Вчера он отключил звук и, кажется, у него опять будут неприятности, но это тоже было неважно. Машина уже подъезжала к зданию телецентра, и он видел у входа внушительную толпу с камерами и еще более внушительную с телефонами и фотографиями. Он открыл ватсап, выбрал имя Тима, быстро отстучал три слова, нажал кнопку «отправить», затем выпрямился, откашлялся, поправил воротник джемпера и приготовился нырнуть под прицел телекамер. Теперь все было в порядке.