Прикосновения: мерзкие и приятные до дрожи

      Македонский бывал во многих дурацких ситуациях — пугающих, смертельно-опасных и просто смущающих.       Однако в такой — еще нет.       Лунной ночью, когда все, кроме ходоков, личностей, страдающих бессоницей, и гуляк, уже спали, или, по крайней мере, притворялись, он вышел в ванную, чтобы смыть с рук вязкую и обжигающую пальцы чужую боль. Она стекала по костяшкам и, казалось, проедала их до самых костей. Из-за нее шаги Македонского стали шумными, шаркающими, а это в ночном Доме недопустимо.       И его поймали.       Когда до двери в спасительную ванную оставался всего один поворот, где на стене был изображен воющий шакал, соответственно, авторства Табаки, Македонского схватили за локоть и резко притянули к горячему и противному телу, начиная лобызать в щеки и пытаясь найти губы. Македонский был пойман врасплох. К пульсирующей боли на руках добавились мерзкие ощущения прикосновений.       От девушки, что было выяснено путем тесного прижатия к груди подлеца, пахло терпкими, сладко-хмельными духами, сигаретами и чем-то из запасов папы Стервятника. От такой ядерной смеси вкупе с непрекращающимися касаниями, Македонского вмиг замутило.       Отбиваться руками он не мог, боясь, что может сделать столь ужасная боль с девушкой, потому стал вырываться, хрипеть и мотать головой из стороны в сторону. Ладони потели, тряслись и никак не могли обернуть свитер, чтобы отпихнуть мерзкую особу. Та с еще пущим рвением тянулась к нему, словно не замечая, как красноречиво он отворачивается.       Для Македонского прошла целая вечность, прежде чем этот Ад прекратился, — когда он с ужасом почувствовал, как ширинка расстегивается и штаны начинают ползти вниз. Медленно, мучая Мака, с наслаждением садиста.       Резкий окрик заставил обоих вздрогнуть.       На них пролился свет фонарика.       Издевалась над ним Длинная Габи, которая пошло ухмыльнулась подъехавшему коляснику.       Македонскому обзор был перекрыт ее жирными, как у Слепого, и жидкими волосами. Мак дрожал.       — Оу, я, кажется, помешал? Дорогуши, это место священно, попрошу его не осквернять своими пошлостями! — знакомый голос заставил колени парня дрожать еще сильнее, из-за чего он заскулил и медленно осел на пол.       В голове роились отвратительные мысли — если бы он был в Наружности, посмел бы оттолкнуть такого человека? Наверняка да. Но здесь он чувствовал себя в безопасности, и не ожидал, что кто-то им воспользуется. После Волка он стал закрываться эмоционально, но совсем забыл про прикосновения — и спешащих забыться в таких ощущениях личностях, которые не думают о последствиях, отдаваясь желаниям — и особо возбудимым безумцам.       Наверняка, зайди сейчас дело хоть на каплю дальше, он бы наплевал на свою сущность, и со всей силы оттолкнул ее. Он бы пожалел, потому что наверняка обнаружил бы ее труп через секунду, — а потом вряд ли стал жить дальше.       В конце концов, похоже, это лучший из вариантов, что мог произойти.       — Македонский?.. — потрясенно провыл Шакал, объехав Габи. — Так вы... Мне уе-       Похоже, взгляд Полководца был очень красноречив. Тот вложил в него весь ужас, который испытывал, а челка вовремя отлетела сама, показав Шакалу его.       — Габи, не могла ли бы ты... Отдать мне моего друга? — вопросительно сказал Табаки, похоже, скорее утверждая, чем ожидая ее ответа.       Длинная послушно удалилась, непонятно, почему, не став комментировать произошедшее. Македонский сжался, не имея сил встать. Руки разъедало, словно кислотой, и на глазах проявлялись кровавые трещины и ссадины.       — Солнце мое... Ты в порядке? Что произошло? — Табаки не добился ни одного слова, которое дало бы ему намек на то, правильно ли он понял произошедшую ситуацию, и проскулил громче и увереннее: — Мак, посмотри на меня.       Что-то в его голосе заставило подчиниться, и Македонский приподнял голову, тут же поспешно опуская взгляд со слезами на руки. Ноги так сильно дрожали и ослабли, что встать он не мог физически, даже при всей силе воли.       — Мак.       Полководец глубже спрятал голову в рукавах свитера, а руки жгло, пекло и кусало.       — Солнце мое, приподнимись и сядь в коляску. Мне на колени.       Македонский вздернул подбородок и уставился на Шакала. Да, это был бы выход, будь здесь еще один ходячий человек, а коляска — пуста. Полководец замотал головой, вытирая слезы рукавами и пытаясь унять дрожь.       — Дорогуша, ты либо встаешь, и мы вместе идём в ванную, где ты рассказываешь, что произошло, и, конечно, умываешься; либо сейчас слегка напрягаешься, а я довезу тебя туда, — Шакал застыл, и резко хлопнул себя по лбу. — Вот я глупый, ты же сейчас боишься чужих прикосновений! Значит нам срочно нужна помощь. Сейчас вернусь с кем-нибудь, — он старается развернуться, когда Мак хватает его за рукав.       — Я сам. Я могу, — на удивление голос не прыгает, а дрожь в ногах ослабла. Македонский резво подскочил и понесся в ванную, благодаря Габи, что хоть место она выбрала более-менее хорошее.       Засунув руки под ледяную воду, он присел на корточки и снова тихо плакал.       Табаки все время молча сидел в дверях, задумчиво оглядывая Македонского — его тяжёлый, не по годам мудрый взгляд окатывал Полководца будоражащей волной.       Наконец Македонский слабо дёрнул ручку крана и доковылял до мокрого и скользкого кафеля стены, съехав по нему. Табаки не произносил ни слова; тихо подкатил коляску и сполз рядышком, глубоко вздохнув.       — Ну как так-то? — тоскливо спросил он, хотя, кажется, это должен был говорить Македонский, в его-то ситуации. — Я заметил, что кто-то вышел, думал, быстро вернется, а нет. Ну я испугался, подумал, вдруг Курильщик решил погулять, а потом понял, что шагов не слышал, а он же еще локтем меня пихнул в этот момент, будто говоря, мол, тут я. Ну я еще сильнее испугался, поднялся, вижу — тебя нет. Выехал, чуть от Сфинкса не отхватил, что переполз через него в мустанг. Почуял — что-то тут не ладно. Еду, слышу охи-вздохи, различаю запах Габи и думаю, Слепой тут, а Слепой-то не посылает меня, а он бы меня за милю почуял. Ну я включаю фонарик — а Габи-то всю инициативу на себя взяла, а кто жертва ее тогда-то? А там ты.       Наконец поток слов прекратился, и Македонский с удивлением почувствовал, что ему сильно полегчало. Непонятно, действовало так на него само присутствие Шакала, или его эмоциональный монолог, или, быть может, его запах хвойных настоек, как у Стервятника, но ласковее и вкуснее. Македонский повернул голову к Табаки и слабо посмотрел. Глубоко в его глазах засела печальная смешинка — но Шакалу и этого было достаточно.       — Ну что, поехали, дорогуша, — фыркнул Табаки.       Они молча добрались до спальни, и Шакал резко остановился, глядя в пол.       — Мак, ты прикосновений боишься? — требовательно спросил он, посмотрев наверх.       “Твоих — нет.”       Казалось, Табаки прочёл его мысли, потому что он внезапно ухмыльнулся и лукаво подмигнул. Македонский вздрогнул от смеха и смущения, но поспешил ответить.       — Нет.       Прозвучало очень тихо и слабо, видимо, потому что Табаки неверяще нахмурился и склонил голову, словно собака, ожидающая команды хозяина. Они стояли прямо под дверью спальни, поэтому Македонский решил не шуметь лишний раз.       Он уверенно кивнул в ответ на вопросительный взгляд Шакала.       “Точно.”       — А ну-ка пригнись, — Табаки потянулся руками наверх.       Македонский подошёл и послушно нагнулся, слушая чужое дыхание. Шакал снял один из своих оберегов на шее с изображением какого-то древнего василиска, которого Македонский впоследствии решил считать драконом, пусть и без крыльев, и нацепил на Полководца.       А затем резко подался вперед и ласково коснулся губами губ Македонского.       Поцелуй вышел лёгкий и невинный, с привкусом орехов и лесных ягод, вовсе не такой, как у Габи. Он моментально согрел и обволок Македонского уютом, заставив ощутить прилив счастья, и закончился также внезапно и невесомо, как начался.       — Видишь, не все прикосновения бывают плохие. А ночью одного из спальни я тебя больше не отпущу, — Мак знал, что он все равно будет засыпать быстрее, и Полководец продолжит уносить в тёмный слив чужую боль... Но теперь его грело это воспоминание, эти слова, это его солнце по кличке Шакал.       Наверное, вот кого называют настоящим ангелом-хранителем. У него на самом деле глаза шоколадно-карие, клыки, чуть выпирающие из ровного ряда зубов, вьющиеся тёмные кудри, а летает он за тобой на стареньком Мустанге, под тихий перезвон амулетов.