Пташка

      Из зеркала смотрел человек, который абсолютно точно не знал, что он вообще делает. Сашка вздохнула, и, убрав излишки помады с уголка губ, ещё раз посмотрела на своё отражение. Маленькое чёрное платье, как завещала Коко Шанель, — конечно же, очень подходящее к ситуации и двадцатиградусному морозу, — лёгкие локоны и максимально целомудренный макияж. Нет, со стороны она определённо смотрелась девушкой, собравшейся на первое свидание. Изнутри ситуации… Изнутри ситуации Сашка вообще не понимала ни себя, ни — в первую очередь — чёртову Миклашевич.       После того злосчастного обеда Сашка ещё час сидела на своей постели и бездумным взглядом упиралась в узор на обоях. Во-первых, её просто пугала собственная реакция на эту женщину… Хотя бы потому, что всю осознанную часть своей жизни Сашка причисляла себя к гетеросексуальной части общества. Нет, она никого не осуждала и, в общем-то, против совершенно не была… Но вот так откровенно залипать на женщину, ещё и в два раза старше себя… Нет, это явно было что-то неправильное. Неправильное для неё. А во-вторых… Во-вторых, что вообще произошло в этом её автомобиле? Зачем? Ответов на эти вопросы, конечно же, никто ей не дал. Не захотел дать. Альбина Игоревна просто засосала её в своём грёбанном майбахе, а потом, словно в насмешку, пришло сообщение. «Завтра заеду за тобой в семь». Не спрашивая, утверждая. Утверждая, что Сашка не сможет не согласиться. И она действительно не смогла…       Нет, она, конечно же, не отправила ничего в ответ и, в целом, всю ночь ворочалась, думая о том, что она не цепная собачка и никуда не поедет. Утром, делая себе кофе, злорадно ухмылялась кофемашине и говорила, что у неё тоже есть гордость, потому что — естественно — была абсолютно уверена в своём ночном решении. Вечером руки сами достали из шкафа любимое платье… В конце концов, того, что Альбина от неё услышала, было достаточно лишь для того, чтобы ещё больше обозлиться на мать, но уж точно не достаточно, чтобы что-либо предпринять в ответ. В конце концов, конкурентов растаптывают как-то по-другому, явно не целуясь с их дочерьми… — И мне совершенно не понравилось с ней целоваться… — пробормотала Сашка своему отражению.       Отражение было уверено, что понравилось. И сейчас даже оно не вспомнило, что раньше Сашка целовалась только с мальчиками. Иногда — с мужчинами…       Когда от ворот дома раздался автомобильный сигнал, Сашка возблагодарила всех богов, известных и неизвестных, что Ольга Борисовна ещё с утра уехала на встречу с подрядчиком и до ночи возвращаться не планировала. Такие встречи всегда заканчивались в её любимом английском баре. И если раньше Сашка бы обязательно расстроилась, понимая, что мать снова пьёт, то сейчас от всей души пожелала ей рома покрепче и подрядчика потупее. Потому что ситуация за окном матери бы точно не понравилась.       Печально знакомый чёрный майбах стоял прямо на идеально выстриженном газоне перед забором, сейчас усыпанным лёгким снежком. Окно было приоткрыто, и длинная рука с мужской печаткой на безымянном совершенно нахальным образом стряхивала сигаретный пепел всё на тот же газон. Пепел таял в снегу, оставаясь там уродливыми чёрными пятнами. Сашка, глубоко вздохнув, уже было пообещала себе не терять самообладания и никуда не ходить, сколько бы Альбина Игоревна там не курила и не сигналила, но вдруг невольно залюбовалась этой её рукой. Слегка грубоватой для женской и слишком изящной для мужской. Тело Сашкино будто зажило собственной жизнью: в затылке слишком реально ощущалось, как эти тонкие пальцы с крупными костяшками вчера зарывались в её волосы, а массивные кольца чуть царапали нежную кожу. Сашка ещё раз глубоко вздохнула. Вздохнула и вышла на лестницу. — А Вы ещё ближе подъехать не могли? Можно прямо к нам в гараж, рекомендую.       Из салона автомобиля послышался грудной смех. Водительская дверь распахнулась. — А ты, я смотрю, не такая уж и белая да пушистая, как мне показалось, — Альбина Игоревна одобряюще ухмыльнулась и, отточенным движением зашвырнув докуренный до фильтра хабарик в ближайший сугроб, вышла из машины, — Хорошо выглядишь.       Сашка зарделась и потупилась, быстро «притухнув». И даже не знала от чего больше: о того, что ей совершенно — в отличие от матери — был не свойственен «характер», который она вдруг решилась показать, или от этого пристального взгляда серых глаз, жадно оглядывающих её ноги в коротких полусапожках. А Миклашевич явно оценила не только ножки, но и неприкрытое Сашкино смущение. Поскольку, обойдя майбах, в приглашающем жесте распахнула переднюю дверь. Попутно развязно Сашке подмигнув. Кажется, соглашаться на эту встречу всё же не стоило…       Когда автомобиль проехал мимо поворота в сторону города и понёсся по заснеженной загородной трассе дальше, Сашка, обречённо вздохнув, только укрепилась в этой мысли. — Альбина Игоревна… Куда мы едем?..       Женщина оторвалась от дороги и, покосившись на неё, пожала плечами: — Ко мне.       Это было произнесено как нечто само собой разумеющееся, настолько спокойным, обыденным тоном, что парировать было нечего. — Понятно… — хотя попытаться всё же стоило, — Вот так сразу?.. Я думала, мы просто поужинаем…       За окном проносились заснеженные пейзажи очередного элитного пригородного посёлка. Альбина, одной рукой держащая руль, провела второй по Сашкиным волосам. — А может быть, я предпочитаю ужинать дома?       Может быть. А Сашка, может быть, подписалась на худшую в жизни авантюру.       Остаток дороги прошёл гробовой тишине. Хотя, наверное, гробовой она была только для Сашки, потому что Миклашевич явно ей наслаждалась. Эта женщина вообще как-то странно, неправильно реагировала на жизнь вокруг неё. Например, с нахальной улыбкой на тонких губах периодически косилась на раскрасневшиеся Сашкины щёки. Оставалось надеяться, что были они таковыми от лёгкого январского мороза.       А ещё — Сашка в очередной раз понадеялась на случайное совпадение — уже во второй раз везла её на машине сама, без водителя…       Когда майбах затормозил у большого дома из светлого кирпича, Сашка в сотый раз за эту, показавшуюся бесконечной, поездку прокляла собственную безвольность. Потому что, сколько бы она не обещала себе выпрыгнуть из автомобиля прямо на полном ходу, сейчас, будто привязанная тонкой невидимой ниточкой, входила в чужую просторную прихожую. Альбина галантно прикрыла за ней дверь. — Располагайся. Чувствуй себя, как дома.       Да уж, чувствовать себя, как дома у Сашки точно выходило из рук вон плохо. По крайней мере, ей так казалось. На деле же, она, морально вымотанная и вчерашней, так и не поддавшейся никакому объяснению, ситуацией, и сегодняшней этой поездкой, на которую точно не стоило соглашаться, вдруг — неожиданно даже для себя — расслабилась. И, откровенно подбадриваемая хозяйкой дома, снова заговорила. Про то, какой хороший у Альбины Игоревны вкус и какой чудесный дом, про то, что над камином висит картина одного из любимых её художников, про то, что — боже, какое совпадение — Альбине Игоревне его работы тоже очень нравятся. А вот Ольге Борисовне не нравятся ни именитые художники, ни художница где-то под боком. Ольга Борисовна в принципе не воспринимает её творчество и её саму всерьёз, она вообще, кажется, совсем не ценит собственную дочь. А ценит только деньги и грёбанные стройки по всему городу. — Мне иногда кажется, что она родилась в этой оранжевой строительной каске. — Кто знает, может я тоже?       Сашка нервно хихикнула, представляя маленькую Альбиночку Миклашевич в каске набекрень и с игрушечным экскаватором в руках. Наверняка, именно так оно и было. А вот её мать точно родилась сразу взрослой. Взрослой, циничной и, кажется, вечно пьяной женщиной. По крайней мере, сейчас она точно где-то пьёт в очередной раз, как и весь предыдущий месяц, потому что, даже подмазав комиссию тендера и губернатора лично, очень боится облажаться. Она вообще всегда очень боится… — И это на неё очень похоже… — вдруг раздалось над ухом, тон в тон.       Упс. Кажется, Сашка сказала всё это вслух. Кажется, ей снова пора планировать собственную смерть: головой об лёд, или с крыши какой-нибудь городской многоэтажки. Или всё-таки от рук собственной матери, которая — в этом Сашка почему-то не сомневалась — абсолютно точно рано или поздно узнает, что её дочь не умеет держать язык за зубами. Но боже, как же Сашке было похуй на это всё. Именно похуй, хотя она крайне редко, даже в мыслях, позволяла себе подобные выражения. Ничего ей матушка не сделает. Ничего она не узнает. Потому что даже малознакомая и совершающая крайне двусмысленные вещи госпожа Миклашевич внушала Сашке больше доверия, чем собственная мать. Интересно, это на её мыслях так сказались окончательно испортившиеся в последние пару лет семейные взаимоотношения или бокал белого вина, как-то незаметно оказавшийся у неё в руках?       Впрочем, размышлять об этом совсем не хотелось. Не хотелось почему-то размышлять вообще ни о чём. Хотелось просто… поужинать?.. — Забудьте, — Сашка сделала большой глоток из бокала и, отставив вино на барную стойку, села на высокий стул, — Вы, кажется, говорили что-то про домашний ужин. Что у нас сегодня в меню? — А чего хочешь ты? — Альбина Игоревна улыбнулась. Перекинула через руку невидимое полотенце и слегка поклонилась кивком заправского официанта. — На ваш вкус.       Кажется, в этом ресторане официанты были ещё и поварами. Потому что Миклашевич вдруг, в очередной раз Сашке подмигнув, сняла пиджак и, закатав рукава рубашки, направилась к холодильнику. А девушка поймала себя на мысли, что снова непозволительно долго задерживает взгляд на её руках. Да что там, она сейчас буквально пялилась на эти небрежно подвёрнутые чёрные манжеты, на острые локти, на синие вены, чуть выпирающие на тонком запястье, на узловатые пальцы с короткими ногтями и чуть мозолистыми подушечками, что орудовали большим ножом. Кажется, Альбина Игоревна нарезала сейчас помидоры с огурцами на какой-то лёгкий салат, — ведь наверняка этот шеф-повар и готовить-то, в общем-то, не умел, — но попытка произвести впечатление волновала Сашку меньше всего. Она, как сущий маньяк, тихонько вздрагивала с каждым ударом лезвия о разделочную доску, глядя, как перекатываются мышцы где-то под кожей этих чёртовых рук.       И Миклашевич всё это определённо заметила. Сложно было не заметить, но с Сашкиных губ всё равно сорвался удивлённый вздох, когда Альбина Игоревна отложила нож и, в каких-то пару шагов оказавшись рядом, вдруг снова её поцеловала. Поцеловала так, как до этого не целовал её ни один мужчина на свете. Не прося, не изучая, а сразу властно и собственнически забирая её губы в свой плен. Забирая в плен её всю, целиком и полностью.       До салата они так и не дошли…       Больно прикусив нижнюю губу Сашки, Миклашевич вдруг разорвала поцелуй и, резко притянув за талию, одним движением сдёрнула её с барного стула. И тут же, подхватив её под бёдра, усадила на узкую столешницу. Сашка даже не успела ни возмутиться такой наглости, ни что-то возразить, чего требовали остатки гордости и самоуважения, как почувствовала прикосновение сильных ладоней к внутренней стороне бедра. Одной рукой, ощутимо надавив, Альбина Игоревна по-хозяйски развела её ноги, а другой… Другой вдруг дёрнула тонкие чёрные капронки вниз. Как они не порвались от такого обращения — осталось для Сашки загадкой. Также как и то, что, не успев даже подумать о том, что «насухую» её ещё ни разу не трахали, внезапно поняла, что чувствует эту чёртову влагу между ног. Сашка её хотела… Нет-нет-нет, нет, Сашка ведь не собиралась ни хотеть, ни кончать рядом с этой странной, не имеющей никаких личных границ женщиной… Но тут же рвано выдохнула, почувствовав, как на промежность ложатся узловатые пальцы. Те самые пальцы, на которые она так откровенно пускала слюни, мечтая оказаться на месте кухонного ножа. И вот оказалась… — Хорошая девочка… — Альбина Игоревна как-то странно усмехнулась, однобоко, чуть приподнимая уголки губ, что вкупе с этими её прозрачно-серыми глазами добавляло ей ещё больше тайны, какой-то тёмной загадки, которую почему-то так сильно хотелось разгадать.       Обязательно разгадать, но когда-нибудь потом, не сейчас, потому что сейчас в голове набатом стучала только одна мысль: ей неистово, до одури хотелось, чтобы её выебали прямо на этой чёртовой барной стойке. И наплевать на всё. Подумать она ещё успеет…       И желание Сашкино, видимо, было услышано, потому что её без прелюдий, не церемонясь, погладили прямо через шелковую ткань трусов. Властно, уверенно, с сильным нажимом. Сашка застонала и чуть откинулась назад, опираясь на руки. Миклашевич рыкнула и одним движением распластала её по столешнице. Под звон забытого там бокала с вином, ударившегося об пол, ощутимо прикусила нежную кожу где-то в районе ключицы и выверенным движением рванула чёрные шёлковые от «Виктории Сикрет» вниз, отправляя их куда-то к колготкам. Сашке же показалось, что разбилась она, а не несчастный хрустальный бокал.       Потому что Альбина, не терпя, видимо, никаких условностей, ввела в неё пальцы, глубоко и резко. И сразу же начала двигаться, срывая с Сашкиных губ стоны. Неподдельные, громкие, слишком, пожалуй пошлые и — это было последним, о чём Сашка успела подумать — просто напросто блядские. Наверное, так сказала бы и сама Миклашевич, изъяви она желание с ней разговаривать…       Но такого желания Альбина Игоревна не изъявляла. Она то яростно двигала рукой внутри неё, буквально вколачивая Сашку в несчастную столешницу, то вдруг перемещала пальцы на клитор, нежно оглаживая и массируя, давая ей иллюзию контроля. Именно иллюзию, потому что Сашка сейчас абсолютно точно растворялась в этих резких, рваных движениях рукой, увязала всё глубже в болоте этой женщины. Никакого контроля не было. Было только желание и единственная мысль где-то на грани сознания: ей сейчас не просто обладали. Её имели и ей это нравилось. — Не трогай!..       Этот резкий шёпот Сашка даже не услышала, а скорее ощутила. И что-то внутри подсказывало, что нельзя не подчиниться этому внезапному приказу, но девушке было всё равно. Альбина прижимала её к себе за талию одной рукой и двигала её телом, буквально насаживая на собственные пальцы. Лёгкая боль от сильных, яростных толчков перемешивалась с удовольствием, и Сашка уже даже не стонала — захлёбывалась от подступающего оргазма. Но для того, чтобы кончить, не доставало одной детали. Как бы блядски её сейчас не брали, блядью она уж точно не была. Ей безумно хотелось дать что-то взамен… И она дала. Провела ладонью по Альбининому запястью, ощущая кожей вздувшиеся венки, сжала в исступлении чёрную ткань рукава и вдруг — неожиданно даже для себя — обняла. Или скорее попыталась обнять, одной рукой цепляясь за худые, но сильные плечи, а другой расстёгивая пуговицы на рубашке Миклашевич. За что и получила.       Сначала был этот тихий приказ, а потом пальцы, со столь явным удовольствием трахающие её, исчезли. Сашка измождённо застонала, не понимая, в чём провинилась, чем заслужила эту обескураживающую пустоту внутри. Альбина Игоревна коротко рыкнула, чётко обозначая, кто кого здесь имеет и кто кому подчиняется, и вдруг вернула руки. Сашка до крови закусила губу, чувствуя, как её пальцы снова ложатся на клитор. Но не мягко оглаживая, как было до этого. Её абсолютно собственническим жестом помассировали о шершавую ладонь. По-хозяйски, жёстко, будто бы ставя на место. Сашка вздрогнула и задохнулась в оргазме.       Дальше был только идеально белый потолок и гладкая поверхность барной стойки, по которой она неосознанно продолжала водить руками, пытаясь уцепиться не то за неё саму, не то в принципе за реальность.       Из болезненно-сладкого коматоза вывел холодный безэмоциональный голос: — Тебе вызвать такси?       Сашка подумала, что ослышалась. Она с трудом приподняла голову, фокусируя взгляд. Альбина Игоревна стояла напротив неё, упираясь спиной в кухонный шкафчик, и застёгивала пуговицы на рубашке. На распластанную по столешнице девушку она даже не смотрела. — Что?.. — собственный голос показался Сашке глухим. Может быть, всё же, ей почудилось? — Говорю, тебе вызвать такси или сама доберёшься?       Не почудилось. Закончив с пуговицами, Альбина переключила внимание на телефон, и интересовал он её несомненно сильнее, чем девочка, которую она только что отымела.       А в том, что её отымели, сомнений у Сашки не осталось. Её тупо трахнули, «поюзали» в своё удовольствие… и предложили вызвать такси. — Я сама… доберусь.       С самым гордым видом она вернула на законное место белье и колготки, соскочила со стола и, оправив платье, бросила ещё один взгляд на Альбину Игоревну. Та, поймав его, удивлённо приподняла бровь. — Что-то ещё?.. — Ничего. До свидания.       Хотя, кажется, можно было и не прощаться. Потому что Миклашевич было наплевать. Она получила то, что хотела, и, видимо, потеряла интерес. А что там чувствует сама Сашка — всё равно.       Измотанная физически и окончательно убитая морально, девушка, буквально сорвав с вешалки в прихожей свои вещи, выскочила на улицу. Свежий воздух не отрезвлял. Он только больно резал лёгкие и ещё сильнее напоминал Сашке о том унижении, которое она только что пережила. А ещё о том, что она сама — снова — согласилась на эту встречу, хотя клятвенно обещала себе этого не делать… Добредя за этими мыслями до соседнего коттеджа, Сашка потеряла последние капли достоинства и, сев дорогущей дубленкой прямо в сугроб на обочине, позорно разревелась…