он причинил мне любовь

если ты даже себе не нужен, то вряд ли твой выцветший фантик необходим самой жалкой цветастой коллекции шоколадок. обёртка той самой отвратительно кисло-тухлой конфеты из новогоднего подарка. хёнджин познал истину с ранних лет, стоило лишь ступить на путь творца. он ведь просто любил шероховатость кистей, запах детской гуаши и хаотичное мазюканье по листу для печати, совсем не для рисования. и где он сейчас? переломанный своими же ожиданиями, до сих пор не выросший ребёнок. если он вдруг очнётся однажды утром с пылинками, витающими по комнате, и поймёт, что молоко на губах всё же обсохло, то художник внутри умрёт. взрослые не умели творить в мире хёнджина. и плевать, что ему больше двадцати. его продолжают восхищать радужные переливы фресок игрушечных магазинов, прогрызанные букашками ромашки, запах травы и даже клея пва. только эти эпизоды стремительно скатывались в апатию, потому что отклика не было. он писал картины, отрывая кровавые куски от своей плоти, чтобы зрители подержали, позаботились, сохранили то светлое, что в нём было. однако зритель хёнджина так и не нашёлся. оторванное мясо не возвращалось обратно, у него отбирали, ничем не заполняя взамен. пустел изнутри, и скоро кто-то по неосторожности заденет его словно забытую вазу, разбив на осколки, улыбающихся в последний раз переливов. как должен выглядеть зритель? хёнджину без разницы, лишь бы его принимали любым, и он сам с радостью бы принял любого: со шрамами на щеках, без ноги или руки, с щелью меж зубов. главное - иметь бы вам океанно широкое сердце, чтобы вместить любовь и на такого маленького человека, как он. в его силах задарить вас смыслом, с головы до пят окунуть в перламутровый сон, он способен передать вам вкус медовой краски, лишь бы вы это ценили. преподаватель в вузе сообщил, что на бездарные работы не найдётся ценителя. у хёнджина нет таланта, нет дара, о котором все творцы сходят с ума. но после вырывающей с корнем душу критики у него ничего будто и не осталось. печаль, сожаление, невкусные кофейные леденцы в дырявых карманах и отвращение к себе. ничего он на самом деле не мог. как же, не найдётся ценителя… в интернете самые простые незамысловатые картинки находят ценителя, так почему хёнджина загнали в угол, тыча пальцем, обзывая мерзким завистником. завидовать он умел лучше всех на свете, обгоняя ту капризную соседскую девочку, которая хотела такой же розовый замок, как и у её временной детсадовской подружки. уже как кислород в лёгких, обязательный пункт в расписании дня - пожалеть себя и позавидовать успешным. приветствуйте последствия маленького, забившегося, скукожившегося в дрожащий комочек, желания быть услышанным и увиденным. будто под любой сценой, на которую выходит хёнджин, нет стульев. лучше посидят дома, в комфорте, обмазанным похожими друг на друга переделками старых произведений. в картинах - манифест, в душе - раздрай, на полках - бардак, сердце выскребли ложкой с приготовленной на открытом газе карамелью. всё смешалось и выбросилось в окно. сахар заскрипел на зубах, ещё не сгнивших от мусора, что вываливался словами и буквами. он искал любовь в прохожих, а нашёл ненависть ко всем, кто не может эту пресловутую любовь подарить. он пропадал в негативе? никто не хотел понимать его? они хотели любоваться глуповатым счастьем, искрящимся с лиц актёров романтических комедий. быть может, он совсем не творец и совсем не художник. до боли бедный человек без цели и без судьбы. судьбу свою он подарил тем же отсутствующим зрителям. потому что стулья не принесли. потому что бездомный только хёнджин. завелась смешная привычка курить. белёсый пар завораживал взгляд, иногда дарил вдохновение. чаще всего отбирал, конечно. скоро его даже за внешность ценить не будут. тело постареет и перестанет привлекать. мир лишится прекрасной картинки в виде юношеского лица и даже не проронит слезы. кому нужно искусство? уличному музыканту? балерине, которая радует толстые кошельки чопорных богачей? коллекционерам, продающим за баснословные суммы один синий мазок на белом холсте? разве это искусство, а не отчаяние? хёнджин не пытался искать ответов, достаточно просто смотреть в окно, зажигая третью вишнёвую. от шоколадных уже тошнит. вот бы выцвести до прозрачного силуэта, оставив от себя миру только глаза. единицы могли видеть облачных грозовых рыб, проплывающих сквозь солнце, подозрительно сбивающихся с пути фей и горькие лужи радужного бензина. лишь глаза он в себе ценил. нельзя сказать, что он никогда не оставался сытым на комплименты в сторону своих картин. были времена - он объедался конфетными грузовиками. чем старше становишься - тем больше спрос, тем меньше конфетных грузовиков. но радости это никакой не приносит. теперь он им не верил. все художники - чёртовы максималисты или только хёнджин такой? жадный до внимания, хочет всё и сразу, без терпения вгрызться в успех и умереть вместе с ним, не способный принять, что мир не вертится вокруг него. и пусть он подарит вам шедевр, никто не заметит в суматохе спешащих фонарей в мегаполисах социальных сетей. поток информации никогда не даст разглядеть тебя, если ты не родился с золотой ложкой во рту. всё решает лишь случай, а не талант, труд, желание, и ещё какие-то там абсурдные вещи, перечисляемые этими ужасными взрослыми в академиях. не деньги правят миром, а удача. обида затопила его хрупкое равновесие. оно было соткано из хрустальных нитей, но как же ловко они натягивались и рвались струнами. зато звук «цзинь» красиво шептал в уши польку. это уж точно искусство. хрустящее вместе с костекрошением. почему-то опечаленные глаза он замечал только в зеркале. возможно, он не способен смотреть дальше своего носа. но с недавнего времени руку даст на отсечение, если не прав в том, как в столовой студент из музыкального корпуса глядел на пересохший круассан точно такими же глазами. и не подозревал, что они встретятся через месяц на мосту хан. измученные человеческие фигурки из огуречно-помидорной шахматной доски. откусишь - и сразу проглотишь как ни в чём не бывало. по осеннему дождю на холодном мосту с фразами, умоляющими подумать о семье, хёнджин уже давно не мог найти вдохновения. а парень, забравшийся на перекладину, накренившись до исступления пугающе, собирался бросить попытки поиска навсегда. что его глаза видели? огромные челюсти под мостом, глотающие отчаянных на лету? радужных и салатовых медуз, которые в сеуле никогда не заводились? обнимающие материнские руки? что же его глаза там нашли? он молил о перерождении. обернуться чьим-то страхом, чей-то музой. нездоровое желание принадлежать, сам с собой парень не уживался. хёнджин так чувствовал, потому что нашёл в нём себя. столкнулись в побоях острыми клыкастыми ртами две стороны: одна отчаянно билась за то, чтобы бросить блуждающий огонёк в воду, другая - молила спасти, и пускай тот от него не отлепится вовеки. великий риск быть ответственным за продолжение страданий. хёнджин в своих давно варился, его максимум - перебрасывать ноги через перекладину как бисер на призрачную иголку, но он не собирался умирать. отчаянно врёт. собирался, но только мысленно совершая убийства над собой в голове, физически должен был существовать. он себе обещал. хан джисон не умел давать обещаний. хан джисон толком не умел выражать свои мысли ясно, заворачивая в литературные обороты лишь ощущения с отсутствием логики. хёнджину придётся научиться их разбирать. - может, сначала покурим? - хёнджин, вздохнув, тут же схватился поперёк чужого тела. дабы не свалился от страха перед резким появлением незнакомца. самое смешное заключалось в надписи, над которой сидел парень - «давай прогуляемся вместе». ещё сюрреалистичнее получилось бы на фразе «я тебя люблю». джисон бы выбрал «ты сегодня ел?», но сейчас абсолютно плевать. - не хочу, - спокойно ответил приятель на жёрдочке. руки хёнджина крепко в него вцепились. точно не сегодня это должен произойти. не сегодня. - я, пожалуй, всё же зажгу, не стесняйся, - и призывно пощёлкал зажигалкой. - я видел тебя, хван хёнджин, - тот чуть пошатнулся, но руки и правда орудовали смертельной хваткой. - и я тебя, хан джисон. - ого, мы неприлично долго знакомы, - впервые на его лице очутилась эмоция. - ужасное совпадение - тебе обязательно тут появиться. - действительно, - улыбнулся хёнджин, затягиваясь и передавая сигарету парню. тот наконец перестал отмахиваться. джисон проходит через перерождение впервые. хёнджин перерождениями искалечен. придётся нелегко, перегрызать свои глотки каждый раз отвратительно. хёнджин знал это не понаслышке. - что же случилось? - хван всё-таки смог заставить его повернуться спиной к чёрной воде, держал так же крепко. - забвение, - выдохнул дым в чужой блестящий глаз. хан джисон - человек престраннейший. а хёнджин не прочь заразиться инфекцией в надежде его понять. даже сквозь чужие слова проскальзывал гений. хан джисон - гений. хван хёнджин, как там говорил его преподаватель, - бесталанный невежда. вирус поражает первым делом душу. потому что в сравнении мы не познаём себя, а роем могилу, воспевая демонов. хван хёнджин ещё не подозревал, что согласившись принять его забвение, упадёт в тень чужого сияния. погребение истерзанных мечт - тот самый ритуал, что ему придётся пройти. и не найдётся снадобья подделке, и даже хан джисон не вытащит его, потому что подделки верят только себе. или творцы верят только себе и он всё же не подделка? он даже не сможет себя найти. - я не собираюсь вонзать в тебя кинжалы, господин хван, - джисон ловко провёл под щекой миражом нежности из большого пальца. - и высасывать душу тоже, мне она ни к чему. - а с сердцем что? - шипел хёнджин, отдавая на казнь ресницы, по которым бегали руки. это к лучшему - то, что джисон сконцентрировался на совсем отличных от смерти вещах. творцу бы после пепла найти новый маяк. хёнджин не хотел им становиться, но увы, уже пришлось. - сердце сожрал, спрятал в задний карман остатки, поищи, - хан захихикал. ему чертовски весело, пока хёнджин висит на распятии. джисон не собирался светить маяком в ответ. хёнджин готов лишь отдавать, но как красиво, с алмазной крошкой. - тогда встань, - хван рывком потянул парня на себя, снова хватаясь за талию. оба стояли на земле - отлично. - пожертвуй поцелуй, - произнёс джисон совершенно отрывисто. волновал бурю в сосудах. покусанное сердце хёнджина ухало в чужом желудке. но отдача доходила до души, перекликаясь анекдотами. смешно и больно. и последний анекдот отвратительный. потенциальный зритель хёнджина знал, что он пребывал слабаком. и потянулся к чужим губам, посылая леденцово-кофейную слюну. они не думали ни о чём, только друг о друге. джисон ужасно вгрызался когтями в воротник рубашки, поднимаясь на носки кроссовок, будто нуждался в хёнджине словно в воздухе. для джисона они были знакомцами уже три года, и любовь этот период пережила. а для хёнджина - взбалмошный односекундный приятель, которого он будет тащить из ямы до конца своих дней. и вот он влюблён, но вот и снова беспокоится о своей ненужности. он влюблялся, если лишь осознавал, как кому-то нужен. надеялся, что и джисон в нём теперь нуждался до смерти. безумцы без пластыря в кармане мазали по щекам поцелуями, находя самого ценного зрителя и слушателя. потому что к гениальному джисону пристали копающиеся в мусоре людишки, переворошили все его карманы, уличая в преступлении тринадцатилетнего подростка, в буквах и отсутствующем смысле. а потом выяснилось, что любой картиной хёнджина джисон искренне восхищался, приклеив однажды один из маленьких набросков на лоб. это его личный манифест-доказательство преданности и любви. проходил так весь день. и пускай они не станут великими, не сравнятся ни с моцартом, ни с клодом моне. в сравнении они завянут коричневыми подсолнухами, а в слепой любви - найдут силы вставать по утрам и снова творить. обрели ценителя, что никогда тебя не бросит. они это знали.