Чаша под солнцем

«Солнце было создано как знак к пробуждению людей и угасанию эльфов» Квента Сильмариллион, гл. 11 «Возле гладкой как зеркало заводи, хоббиты увидели серебряную чашу на низком постаменте. Рядом стоял серебряный кувшин…. — Хочешь ли ты заглянуть в моё зеркало, Фродо? — спросила Галадриэль» Властелин Колец, гл. 7

      Что делать, если тебе не нравится ответ? Задавать вопрос — снова и снова. Искать.       Финрод подставил кувшин под струи крохотного водопада. Вода радостно засмеялась, ударяясь о серебро.       Небольшую круглую залу заливал солнечный свет. Он падал сверху — из круглого отверстия в потолке, легко дотягиваясь до каждого уголка, гладил выточенную из камня чашу в самом центре покоя, сплетался с журчанием ручья, бегущим вдоль восточной стены. Вода была ключевая, холодная, била из-под самых корней поросших лесом холмов, призванная сюда искусством гномов Синих гор и мастерством нолдор Третьего дома.       Наполненный кувшин Финрод вылил в чашу — и зажмурился, так брызнули во все стороны солнечные зайчики. По светлым стенам разбежались отблески, расходясь волнами, как бывает, если нырнуть поглубже и смотреть из — под морской толщи наверх. Финрод отставил кувшин и стал ждать, когда вода в чаше — и солнце — успокоятся.       Никогда прежде он не пел Зеркалу днем. Приходил ночью, когда в мраморной чаше отражались звёзды, казавшиеся отсюда, из глубин Таур-эн-Фарот, особенно яркими и разговорчивыми. Он пел им, становясь маяком в ночи — для того, что сокрыто от глаз живущих, становясь кораблём и парусом — для невысказанного. Вода в чаше темнела, звёзды гасли, уступая место… Чему? Видениям? Сну? Отголоскам музыки Творца, той темы, что помнит и хранит всё — бывшее, настоящее и ещё не свершившееся? Финрод не знал. Он пел звёздам, а они показывали ему будущее.       Да так, что он хватался за края чаши, и мрамор едва не трескался под его руками.       Горел Дортонион. Полыхали леса Бретиля и вскипала вода Сириона. Рушились белые стены — Барад Эйтель, Минас Тирит, Химринг, Фалас… и прекрасный город в ожерелье неприступных гор, который Финрод никогда не видел, но узнавал руку создателя в гордых высоких башнях.       В пепел, жирный и чёрный, ударяли копыта коней; лязгали мечи и стонали щиты под ударами орков; хрипели и кричали воины — эльдар и те, другие, что ещё не пришли.       Скакал по выжженной равнине Нолофинвэ и падал Фингон, ярый белый свет старшего из сыновей Феанора сменялся багровой поволокой на стенах Менегрота и воздвигался страшный курган на Ард-Гален…       Себя Финрод видел редко. Свистела стрела — и меч выскальзывал из ладони. Взмах копья, распахнутая в рыке глотка орка — и колышется потоптанный дягиль перед глазами. Стонет под ногами палуба — и обвисает парус на пути, которым нельзя вернуться. А чаще — ничего не было, темнота.       Сменялись ночи и плыли звезды над головой и в чаше, а конец выходил одним — Тьма распахивала крыла и жадно сгребала Арду себе.       Пробрало ознобом, и Финрод положил похолодевшие руки на тёплый, нагретый солнцем мрамор. Солнце подмигнуло в отражении и поверхность разгладилась.       Он склонился над Зеркалом и запел.       Потянулись — сначала мгновения, потом минуты. Беззаботно пел ручей за спиной. Пальцы все сильнее сжимали камень…       — Та-а-ам!       Звонко треснул мрамор и Финрод отшатнулся. Закрыл лицо ладонями, пережидая и переживая. Нескоро, с трудом, заставил себя вернуться к чаше. Зеркала больше не было.       Он зачерпнул обоими горстями и щедро плеснул себе в лицо. Посмотрел, как падающие с подбородка капли расходятся кругами по наполненной солнцем и светом поверхности.       Вода, всего лишь вода.       Финрод принес к чаше табурет и сел, устроив голову на сложенных руках. Трещина прошла по всему каменному ложу, но чаша сохранила цельность. Солнце в ней едва заметно колыхалось под его дыханием.       Он видел далеко не всё — обрывками, обломками. Наверное, к счастью. Если это — ответ… Если это — единственный выход, а на пути ждут волки и темнота… Пусть будет так.       Время есть. Время ещё есть… Интересно, какие они, Вторые?       Он дёрнул головой и чужие ловкие пальцы схватили не прядь волос, а пустоту.       — Ах! — из уст сестры вырвался вздох разочарования. — Как ты меня услышал?       Финрод только руками развел. Эти залы вырубал он сам, тесал упрямый камень, шлифовал. Учился видеть, вслед за мастерами-наугрим, красоту пиритовой волны в белой тверди известняка, выпускал её на свободу — вон она, тянется искрами по стене… Ну как же ему не слышать шагов за спиной в собственном доме?       Артанис вытащила гребень и провела по золотым волосам брата, спадающим до пола.       — Ты пел?       — Да, — не стал отрицать очевидное Финрод.       — Но о чём? Мне показалось, будто я… Будто я что-то вижу.       Сестра способнее его, и однажды она увидит будущее в прозрачной родниковой воде. Но не сейчас.       — Я пел ручью.       Гребень скользил по волосам ласково, почти невесомо. Привычно-старая и вечно-юная нежность, с тех самых пор, когда младшая сестра в колыбели потянулась к старшему брату.       — Ай!       Она нарочно дёрнула прядку, а он — нарочно вскрикнул.       — Не вертись, — ненастоящая, смешливая строгость в голосе Артанис вдруг сменилась беспокойством. — Что с тобой, Финдэ? Ты чем-то огорчён?       — Нет, вовсе нет, — поспешил он уверить. — Сон приснился странный.       — Сон? — гребень в её руке на миг остановился, потом она перекинула часть волос вперёд и продолжила. — Может, тебе съездить куда-нибудь, отвлечься? Ты вчера говорил, старшие сыновья Феанора звали поохотиться. Я, конечно, не сильно люблю всё их семейство, но Маэдрос с Маглором…       Финрод обернулся и с любопытством посмотрел на сестру, ожидая, как слово она подберёт.       — …самые приличные, — с твердостью и даже вызовом ответила Артанис. Финрод рассмеялся.       — Знаешь, а это хорошая мысль. Почему бы и нет…       Отражение солнца в треснувшей чаше понемногу сдвигалось, но до вечера и темноты было ещё далеко.       Солнечные зайчики прыгали по белым известняковым стенам.