Подземные воды

То, что Джеймс Поттер безмерно и безответно влюблен в Лили Эванс знает, наверное, каждый в школе, даже профессор Бинс, который иных студентов вообще не помнит. Это знают однокурсники, знают преподаватели, знают малыши, знают призраки и портреты, даже угрюмый Северус, который, впрочем, никогда не признается в этом. Знает и Лили Эванс. — Эва-а-анс! — кричит он утром в большом зале, а она в ответ фыркает, взмахивая волосами. — Эй, Эванс, — шепчет посреди урока, тыкая палочкой в спину, а она показывает, не оглядываясь средний палец. — Эванс, спокойной ночи, — говорит он вечером, а она даже не оборачивается. Она уходит, обдав его презрительным взглядом, обозвав идиотом и наказав никогда даже не смотреть в ее сторону, а он просто глядит вслед, и совсем-совсем не обижается, верит, что все будет хорошо. Правда. Обязательно. Точно-точно будет, и она будет улыбаться ему, как улыбается подругам, будет обнимать, как обнимает первогодок, и у них будет счастье, будет любовь, будет вечность вместе, и все будет хорошо. — Ты правда идиот, — сочувственно сообщает Сириус. — Это глупо, Джим, — уговаривает Питер. — Ты же видишь, все бесполезно, брось эту затею, — советует Ремус. — Не могу, — отвечает Поттер и улыбается, словно извиняясь за свою слабость. — Никак не могу. Она смеется с подругами, она помогает малышам, она расспрашивает о чем-то учителей, она любезничает с призраками и беседует с картинами. Она улыбается солнцу и небу, она тревожно глядит на грозовые облака, она смеется над шутками Френка и Сириуса, она грустно качает головой, отказываясь примиряться с Северусом, но она одаривает ледяным презрением Джеймса, стоит ему хотя бы приблизиться к ней. А он улыбается, улыбается даже тогда, когда она плюет в него самыми последними оскорблениями. Джеймс пытается заговорить с Лили в Большом Зале за завтраком, в коридоре перед вторым уроком, в библиотеке, в гостиной, снова в коридоре и снова в Большом Зале. Он отправляет ей цветы, которые каждый раз возвращаются назад, он пишет ей стихи, которые она выбрасывает, даже не читая, он защищает ее перед заносчивыми слизеринцами, и каждый раз рискует получить проклятие уже от нее. — Он круглый идиот, — говорит Лили. — Он меня бесит, — говорит Лили. — Лучше бы его не было, — говорит Лили. Она говорит это в гостиной, в Большом Зале, в коридорах — везде, где кто-нибудь упоминает при ней его имя, и он продолжает улыбаться ей, хотя глаза его грустнеют. Он терпит все, что бы она ни сделала, терпит покорно, и она идет еще дальше. Лили Эванс начинает избегать Джеймса Поттера. Она намеренно уходит на завтрак раньше, чем обычно, она проскальзывает в класс так, чтобы не столкнуться с ним, она отсаживается подальше, так что теперь ему едва видно ее со своей второй парты левого ряда. Джеймс Поттер чувствует, что ему почти нечем дышать. Джеймс Поттер буквально задыхается. Джеймс Поттер влюблен буквально насмерть. Он перестает окликать ее в залах, перестает задерживаться в гостиной, чтобы посидеть рядом подольше. Он опускает голову, если встречается с ней в коридорах, он проходит мимо, даже если слизеринцы смеются над ней, и только костяшки пальцев белеют, до того он сжимает кулаки. — Вы правы, — говорит он. — Я противен ей, — говорит он. — Но я не могу забыть или разлюбить ее, — говорит он. Друзья смотрят на него сочувственно, по спине хлопают, переглядываются, не зная, как помочь. Джеймс роняет голову на руки, и его ребра вздрагивают от судорожного всхлипа. Сердце болит-болит-болит, сейчас взорвется, не иначе. Сириус кусает губы, Питер заламывает руки. Ремус кладет руку ему на плечо. — Поговори с ней, — и сам не верит, что говорит это. А Лили Эванс уже не глядит столь презрительно, не фыркает и не плюется ядом, едва слыша его имя. И иногда бросает на него короткие, нечитаемые взгляды. Школа гудит сплетнями и слухами: Милли Джейкоб целовалась с Оливером Финном на третьем этаже, у Брэдли Чена огромный фурункул на лбу, а Молли Уизли, которая всего ничего, как выпустилась из школы, беременна уже вторым. Она хмурится, когда ее подруга отмечает, что Джеймс Поттер отличный игрок в квиддич, но молчит. И бросает в обед на него взгляд. Юноша догоняет ее в коридоре в большую перемену и минуту колеблется, не зная, имеет ли право подойти к ней, не увидит ли снова склизкое омерзение в ее глазах, не фыркнет ли она, уходя прочь. И все-таки решается, догоняет ее. — Я правда люблю тебя, Лили, — говорит он, глядя прямо ей в глаза. — Ты самое лучшее, что есть в моей жизни, — говорит он, надеясь запомнить этот момент на всю жизнь. — Я действительно мечтаю, чтобы когда-нибудь ты согласилась пойти со мной в Хогсмид, — говорит он, готовясь, что вот сейчас, в эту самую секунду, Лили Эванс возьмет его сердце в руки и швырнет об пол со всех сил, разбивая на миллионы осколков. Она слушает, не перебивая, и сквозняк шевелит пряди ее медных волос, и ресницы у нее едва подрагивают, и смотрит она прямо ему в душу. Джеймс замолкает и мнется с ноги на ногу, ожидает ее приговора, а неумолимая судья молчит, и он не знает, что его ждет, гильотина или виселица. Глаза у Лили зеленые с коричневыми крапинками, а нос весь в веснушках. Поцелованная солнцем. Ну давай, бей наотмашь… — Это было очень искренне, Джеймс, я действительно тронута твоими словами. Хорошо, я готова гулять с тобой, если ты поклянешься, что это останется в секрете и ни одна живая душа не узнает об этом, никто. Если хоть кто-то узнает, это разрушит мою репутацию, ты понимаешь? Этого следовало ожидать. Не любит, презирает, ненавидит, не хочет видеть, не хочет… Погодите, что?.. Готова… Джеймс стоит несколько секунд, остолбеневший, а затем спохватывается и поспешно кивает, словно боясь, что Лили передумает. Сам не верит своему счастью. Сердце бьется сильно сильно, потому что Эванс улыбается ему, и Поттеру кажется, что сейчас его пульс слышит весь замок. В его душе взрываются салюты. — Никому ни слова, — повторяет он, едва понимая, что происходит. — Да, да, конечно… — Никаких встреч в людных местах, — хмурится девушка, складывая руки на груди. — Да, да… — Не показывать на публике, что что-то изменилось, — хмурится Эванс, а Поттер кивает исступленно. — Да, да… — Поклянись, что не проболтаешься, — требует она. — Поклянусь во всем, о чем только ты попросишь. Ни слова никому, ни единой живой душе? — Да, — она кивает, а он слышит, как распускаются лилии и нарциссы. — Ни родителям, ни друзьям. — Да, — она кивает, а он чувствует, как его стоп касается молочно-белая пенка морских волн. — Ни призракам, ни портретам. — Да, — она кивает, а он думает, что, верное спит. — И Мародерам? — это страшный, тягучий вопрос, но Джеймс задает его, не колеблясь ни секунды. У них никогда не было секретов друг от друга, никогда, но разве улыбка Лили Эванс не стоит того? Он смотрит ей в глаза, ожидая ответа, и вдруг чувствует, что готов нести эту тайну в сердце столько, сколько они пожелает, лишь бы оно билось, лишь бы оно не разлетелось сейчас, не стало прахом. — Ты можешь сказать Ремусу, если захочешь. Я уверена, что он не проболтается, — наконец говорит Лили после небольшого раздумья. — Но не нужно говорить Питеру или Сириусу. — Ладно, — кивает Джеймс. — Ладно.

***

Они встречаются дважды или трижды в неделю, в тот час, когда ученики уже расходятся по своим гостиным, прячась от сквозняков, а учителя еще не начинают патрулировать коридоры. Они бродят по галереям под крышей, по лабиринтам в подвалах, пробираются сквозь сумерки около Запретного леса. Они говорят об учебе и одноклассниках, обсуждают войну и политику, молчат о грозных новостях в газетах и о том, что все чаще там мелькают имена погибших. Джеймс рассказывает о том, как они с друзьями таскали сладости у директора, и Лили смеется звонко, весело, запрокидывая голову. У Джеймса перехватывает дыхание. Лили грустно отмахивается, говоря о своей сестре и о том, что они уже несколько лет, как в ссоре, и Джеймс сочувственно хмурится. Его сердце бьется где-то в горле. Они говорят много, говорят часами, во время долгих прогулок или сидя где-то внутри замка, они спорят, они смеются, они вместе поют The Beatles и цитируют Шекспира, а на прощание улыбаются друг другу. Никаких объятий, никаких прикосновений, только улыбка. Джеймсу запрещено касаться ее. Но ему и этого достаточно. Он ловит ее улыбку, ловит ее взгляд, заглядывает на переливы рыжего в волосах и едва не забывает, как дышать, когда она говорит о философии и истории. Ему достаточно быть рядом, быть ее другом, потому что на большее он претендовать с ней — как минимум, пока что — не может. Джеймсу запрещено говорить о любви. Он говорит о ней только в кругу друзей, улыбаясь по-идиотски и думая, что, на самом деле, у них действительно куда больше общего, чем обычно бывает у двух подростков, которым просто повезло оказаться в одном классе. Она умная, эта Лили Эванс, не просто заучка, знающая школьную программу, в ней и правда есть что-то невероятное, какая-то искра, что-то, что заставляет Джеймса думать о ней все время. Это не просто красота, это что-то другое, что-то неуловимое. Он сам не знает, за что любит ее, но знает, что любит, любит насовсем, как в книжках, и каждый в школе, должно быть, знает это. Знает, что Джеймс Поттер безнадежно и безответно влюблен в Лили Эванс. Потому что Джеймсу запрещено показывать, что между ними что-то изменилось. Ремус хмурится, потому что знает — и видит — все. Хмурится с каждым днем все сильнее, хмурится так, что Сириус серьезно начинает переживать, не обратится ли Люпин волком прямо посередине лунного цикла. А Лили Эванс смеется с подругами, обнимает Эдди с шестого курса Когтеврана, который здоровается с ней в коридоре, треплет по волосам Джастина, который, кажется, пятикурсник Пуффендуя, шутливо толкается на лестнице с Питером Петтигрю. Она вся — эмоции, касания, и только Джеймс Поттер не имеет права даже смотреть на нее. Ремусу кажется иногда, что Джим просто выгорит изнутри, потому что не может так гореть запертое сердце. Просто выгорит, как дерево, и останется только оболочка, а все, что внутри — почки, легкие, желудок, селезенка — все станет пеплом. Ремуса самого жжет изнутри, когда он видит согнутую спину друга за партой спереди. Джеймсу запрещено говорить с Лили Эванс о природе отношений между ними, запрещено касаться, запрещено подходить на людях, но Ремус — не Джеймс, и он громко окликает ее по имени прямо у выхода из Большого Зала, ловит ее за руку и уводит прочь. Джеймсу нельзя говорить о любви. Ремусу — можно. — Ты что творишь?! — девушка обиженно трет запястье, смотрит на него с непониманием, надувает губки, и Ремус вдруг понимает, что совершенно не против зарычать по-волчьи или щелкнуть зубами. — Это ты что творишь? — шипит он в ответ, наступая на нее. — Что за дерьмо, Эванс? Потому что Джеймс Поттер стонет по ночам ее имя, а просыпается по утрам с высохшими слезами. Потому что Джеймс Поттер похудел почти на девять фунтов за те полтора месяца, которые они с Лили Эванс гуляют. Потому что Джеймс Поттер ждет вечеров их встреч больше, чем что-либо на свете. Потому что в его глазах — боль всего человечества, когда Лили обнимает Эдди, треплет по голове Джастина, шутливо толкает Питера. Потому что он сбивает кулак до крови, до мяса, когда она соглашается пойти с Тедди Барвином в Хогсмид на выходных, и потому что он все равно — как и всегда — ни слова не говорит. Потому что ему больно так, как бывает больно за секунду до смерти, но Джеймс все не умирает. И Ремус видит, как горбится его друг, когда по вечерам садится на свою кровать, чтобы стянуть ботинки. Как улыбается, будто бы взаправду, а на самом деле через силу, в ответ на шутки Сириуса. Как закусывает губу до крови, как сжимает запястье до синего отпечатка, как лупит битой по мячам, до исступления, до смертельной усталости, чтобы больше не чувствовать и не ощущать. Чтобы забыться. Чтобы на время забвения исцелиться. Ремус думает, что, будь у него немного больше силы духа, и наложил бы на друга Забвение. Как сделал бы Сириус, если бы знал. А сам трет руку, связанную Непреложным Обетом. Сириус не узнает, потому что Джеймс дал слово, а Ремус — Непреложный Обет. Не узнает никто, никто в целом мире, и Джеймс сгорает, выжигается рыжим пламенем изнутри. Если бы знал Сириус, он бы наложил Забвение на Поттера, а затем — и все равно, что Лили девушка — врезал бы ей со всей силы, со всей боли, со всей злости. Кровь у нее тоже рыжая с огненными всполохами? Она молчит, пока Ремус говорит. Он кричит, кричит, как не позволял себе очень давно, и по его щекам катятся слезы, потому что он знает, что Джеймс считает часы до завтрашнего вечера, когда вновь увидит ее. Ремус всегда считал, что любви Джеймса хватит им с Лили на двоих. Он ошибался. Ей было этого мало. Ведьма. Стерва. Дрянь. — Я не знаю, что злит меня больше, Эванс. То, что он готов довольствоваться даже этим или то, что он и сам понимает, что в этом нет ничего здорового, ничего нормального, и все равно, что он считает минуты до встречи с тобой. А ты играешь с ним, — выплевывает он ей в лицо. — О такой любви пишут романы и слагают легенды, а ты держишь его на расстоянии поводка, словно собаку, — шипит он. Джеймс Поттер любит так отчаянно, так вечно, что, кажется, готов любить одним лишь взглядом. Но ему запрещено даже это. — Ну ты и дерьмо, Эванс… Конечная эгоистка, — и Ремус вдруг понимает, что действительно мог бы ударить ее сейчас. Он разворачивается на пятках и уходит, уходит, пока не натворил глупостей, и дверь за ним хлопает с протяжным скрипом, а Ремус думает, что в любви нет ничего прекрасного. Совсем ничего… — Подожди, стой! — кричит ему вслед Лили, но он даже не замедляет шага. — Я не хотела разбивать ему сердце отказом! — кричит она. — Я не хотела, чтобы пошли слухи! — кричит она. — Ремус! Стой! — кричит она. И вдруг понимает, что лишь ищет оправдания сама себе. И плачет, плачет. Но не из-за Джеймса, всего лишь из-за себя. — Я не эгоистка, слышишь ты!..