Апрельские яблоки

«Им хорошо. Станем ли мы нарушать их покой?»

Жизнь продолжается, даже если до этого все было объято огнем. Родители заводят новых детей. Разрушенные города отстраиваются. Габи и Фалько учатся мирной жизни. Это, как выяснилось, хитрое ремесло. И чем больше лет проходит с Войны Земли и Небес, чем организованней становится жизнь почти-погибшего-мира, тем тяжелее войти в этот хлопотливый, перенасыщенный бег оставшимся не у дел ветеранам. — Я за них отдала тьмущу денег! — жалуется обескураженная Габи, выкатывая на льняную скатерть десяток пегих, восковых на вид яблок. — Леви, почему? Еще неделю назад они были вдвое дешевле… Девочка — хотя в ее возрасте уже называют девушкой, но Леви к этому так и не привык, — упирает руки в бока и хмурит густые брови, смешно собирая всю круглую мордочку вокруг вздернутого носа. На ее простеньком суконном платье лежит пыльца с весенних деревьев, а в карман на груди заткнут подвядший желтый одуванчик. «Весна, — устало думает Леви. — Уже пятая». Пятая с конца последней войны и третья, которую они проживают в одном из немногих сохранившихся городов втроем. — В прошлом году их уже не было в это время, — замечает не по годам серьезный и тихий Фалько, который только-только разделся в коридоре и догнал свою суетливую подругу на кухне. — Может, с этим связано? Леви, глядя на них, слабо улыбается. В последнее время он чувствует себя почти им не нужным — мелочь подросла, научилась учиться. Не только обращению со смертоубийственными железками и тактике боя, но и мирной жизни тоже. — Овощи и фрукты бывают по сезону и нет, — говорит он тихо — и ни о чем не вспоминает. Знания остались сухие, одним смысловым каркасом. Воспоминания из этих знаний выжаты за ненадобностью… и болезненностью. — Видимо, настроили ледников. Или наладили откуда-то импорт. — Импорт? — переглядываются дети — для Леви они все равно останутся детьми, даже когда поженятся. А ведь они наверняка поженятся, это видно даже такому полуослепшему идиоту, как он. Только ему, наверное, постараются до последнего ничего не говорить. С чего бы? Он за них только порадуется… Хотя, может быть, и не удержит пары едких замечаний о том, что убираться как следует они так и не научились, а под венец скакать готовы. — Одно государство закупает что-то у другого, например, потому что там теплее и фрукты есть круглый год, — пожимает плечами Леви. — Но у нас так иногда называли подвоз вещей из внешней стены к внутренней. Елена говорила, что у вас это развито… Несмотря на постоянные войны. — Вряд ли в Ребелио завозили что-то такое, что требовало бы дополнительных расходов, — Фалько поджимает губы и принимается собирать яблоки. Потом относит всю охапку к раковине и высыпает. Наливные бока глухо стукают о тонкую жесть. — Габи, ты же скатерть запачкаешь, неужели сложно было сразу в раковину отнести?.. — Бу-бу-бу, — передразнивает его Габи, но быстро смягчается. — Ты из-за денег так расстроился? Да ладно тебе… Теперь будем знать, что надо покупать что-то другое. Ну Фалько… Габи подскакивает к нему и со спины обнимает за талию. — Да не мешай же ты!.. — пытается возмутиться Фалько, но Габи уже оттаскивает его от раковины, где в хлещущей из крана воде кувыркаются яблоки. — Я все забрызгаю! Габи смеется — в ее юном голосе жизнь плещет через край, как будто журчит и бурлит фонтан на какой-нибудь главной площади. Ей все равно и на капли, срывающиеся с пальцев Фалько на столешницу и пол, и на его возмущенные причитания, и на льющуюся почем зря воду. Леви кладет руки на колеса кресла и в пару движений откатывает себя в угол комнаты, оставляя молодежи больше места для возни. А она им нужна. Возмущенный Фалько по диагонали проскакивает через всю комнату, пытаясь безболезненно стряхнуть с себя Габи. Габи, вереща задорно и громко, в юбке, раздувшейся парусом, скачет за ним. Если бы под ними были соседи, наверняка бы у них раскачивались сейчас люстры и сыпалась штукатурка. — Габи, это не смешно! — Это ужасно смешно! — Габи подпрыгивает на месте и достает звонким, как звук хлопушки, поцелуем до щеки мальчика. — Не смей дуться! Терпеть это ненавижу, особенно из-за каких-то денег!.. Этот прыжок с очень удачным распределением веса — аккурат на Фалько, — заставляет их обоих покачнуться. Леви догадывается, что мальчик растерялся — при нем Габи еще никогда не целовала Фалько, даже вот так, в шутку. Из-за растерянности он, может быть, не сумел удержать равновесия. И они с Габи кубарем полетели на пол. Падают они в бок, но еще в полете Фалько умудряется перевернуться и оказаться под Габи. По звуку ударов — одному четкому, громкому, и второму — глухому и потише, — Леви понимает, что приложился Фалько затылком и спиной. — Идиоты, — вздыхает он, прикрывая глаза. — Просто непроглядные идиоты. — Простите, — сипит из-под Габи Фалько, торопливо отворачиваясь от белого воротничка и того, что под ним — ему не столько тяжело дышать, сколько до пунцовых щек стыдно. — Господи, тебе очень больно?.. — Габи скатывается с него, становится на колени и сверху вниз заглядывает в лицо. — Прости, пожалуйста прости, я не хотела… — Если у него будет сотрясение, — цедит Леви. — В клинику пойдете сами. Фалько, охая и держась за затылок, поднимается на ноги. Габи мечется вокруг него, тянется потрогать голову, вздыхает — коротко, жалеючи: — Ой какая шишка будет… — она осторожно ощупывает его затылок. — Господи, Фалько, я такая дура, прости меня, пожалуйста… — Да все в порядке, Габи, ну что ты… — Фалько наклоняет голову пониже, чтобы девочке было удобнее прикасаться к нему. — Воду выключите, — морщится Леви. *** — В последнее время он ведет себя странно, — печально говорит Габи и передает мокрую тарелку Фалько. — Меньше ругается. И целые дни проводит на веранде… А ведь еще холодно. — Он многое пережил, — протерев тарелку, Фалько осторожно ставит ее в шкаф. — А еще… еще я недавно слышал, как он говорил сам с собой. Габи поворачивает вентиль крана и в образовавшейся тишине смотрит на Фалько серьезными ореховыми глазами. Ничего не сказав, она проходит к окну и слегка отодвигает занавеску из тонкой голубой ткани. Ее она сшила сама, потому что некоторые заводы так и не восстановились, так что многих предметов обихода было не сыскать. Фалько, подойдя к ней и заглянув через плечо, тоже его видит. Леви сидит в кресле-коляске. Сам вытащил ее на крыльцо, ни у кого не попросив помощи. Это так странно, отстраненно думает Фалько, что в семье из двух молодых здоровых ребят и калеки именно Леви заботится о них, а не они о нем. Габи, правда, постоянно пытается чем-то помочь: перекатить коляску через порог, одеться, достать плед из шкафа. Но каждый раз получает такой нагоняй, что хватает еще на неделю смирения. Разве что иногда, когда они выходят на прогулку, Леви позволяет кому-то из них двоих толкать его коляску. Удивительная уступка. А может быть, горькая необходимость. Хотя вряд ли… если бы дело было только в необходимости и недостатке сил, Леви бы просто никуда не выезжал. — Он от нас отстранился, ты это чувствуешь? — голос Габи звенит взволнованным колокольчиком, а плечи печально поникают. — И я тоже слышала, как он говорит… Но будто бы не с самим собой, а с кем-то еще, кого я не видела. — Габи… — Фалько нервно дергает плечом и отводит взгляд от ссутулившегося в своем кресле Леви. Ему не хочется смотреть, как губы его воспитателя торопливо двигаются, складываясь в слова, адресованные неведомому собеседнику, а в измученных глазах хрусталиками блестит что-то, чего Леви никогда никому не покажет по доброй воле. — Габи, ты только не отказывай сразу. Но знаешь… Мне кажется, надо показать его врачу. Особому врачу. Не хочется видеть, как лучший боец человечества проигрывает схватку со временем и собственным искалеченным телом. Не хочется беспомощно наблюдать за тем, как он угасает, соскальзывая все глубже в бесплодные грезы о былом… Это ведь Леви. Их Леви, ставший уже самым родным и близким человеком в новом мире, Леви, который заботился о них и учил их мирной жизни, хотя сам не знал ничего, кроме бесконечной войны. — Совсем больной, что ли? — шипит тем временем Габи, ощериваясь, точно кошка. — Не знаешь, что такие доктора делают? Пеленают в смирительную рубашку и упекают в комнату с мягкими стенками! Нет, ты точно сдурел. — Я не говорю, что нам нужно его куда-то сдавать, — морщится Фалько. — Просто отвезти к доктору. Чтобы тот с ним поговорил. Может быть, выписал бы лекарства. — Леви никогда не согласится, — вздергивает нос Габи. — И вообще, неужели ты даже не хочешь узнать наверняка… Спросить у него, в конце концов? Может, он стихи разученные зачитывает. А ты дурак, если решил, что вот так запросто сдашь его в психушку. — Габи, — Фалько удрученно вздыхает. — Ты какими-то слухами лубочными мыслишь. Но вообще… я думаю, ты права. Мы могли бы с ним поговорить. Честно сказать, что видим, как с ним что-то происходит. Он же даже есть меньше стал и совсем похудел. Не говоря уже об этих… разговорах. Это жутко! А он гордый… Но еще он не хочет быть беспомощным, ты это знаешь. И я уверен, что он будет рад получить помощь и снова стать прежним. Давай предложим? Последнее звучит как-то особенно неуверенно и жалко. Да и вся речь выходит не ахти. Фалько опускает глаза, понимая, что таким мямленьем Габи не убедить. Чертова упрямица… Да и он хорош… — Тихо! — девочка прикладывает палец к губам и тревожно оборачивается к стене, за которой начинается коридор. Они оба слышат стук колес, переброшенных через порог. Потом скрип выкрашенных красным лаком половиц. Леви проезжает по коридору, даже не глядя на них. Габи впивается пальцами в рукав Фалько. Они оба все это время не смотрели через стекло на веранду и даже не видели, как Леви вернулся домой. Так что остается только гадать, сколько всего он успел услышать… Впрочем, зная Леви… — Ты его обидел, — лепечет Габи, глядя вслед Леви. На ее мокрых руках стынут капли мыльной воды, и она, не отрывая взгляда от дверного проема, торопливо вытирает их об подол. — Ты его страшно обидел. Ты знаешь, у него очень чуткий слух, он бы наверняка услышал. — Но я же прав! — Фалько нервно отворачивается от подруги, но у него и самого звенит голос. В голове какая-то каша, какое-то пережеванное серое месиво из тревоги и паники. Он все делает неправильно, он делает только хуже, но и остановиться не может — чувство наступающей трагедии душит его, погребает его в себе. Так тонущий начинает бестолково бухлтыхать по воде руками, уходя только глубже. — Я не хочу, понимаешь, чтобы он просто сошел с ума! — шепотом кричит Фалько. — Я хочу ему помочь! Если ради этого придется… — Замолчи ты! — Габи бросается к нему и кладет обе ладошки крест-накрест на губы. — Он услышит… Фалько еще бубнит недолго в ее ладони, а потом понимает, что касается ее кожи губами — и уже довольно долго. Он осознает тепло ее кожи, легкий мыльный запах от пальцев, и вместе со смущением приходит ясность мыслей. Будто кровь от головы приливает к щекам, и думать поэтому становится проще. — Прости, — бормочет он, берясь за ее запястья и осторожно отводя их в стороны. — Прости, я не знаю, что на меня нашло… То есть, знаю… Габи, я не хочу его терять. Я, наверное, дурак… Ты права, такое не лечат вот так запросто, одним разговором с доктором и парочкой таблеток. Но так хочется, ты ведь понимаешь, Габи, так хочется, чтобы от всего была какая-нибудь волшебная целебная пилюля. Которую выпьешь — и все станет хорошо, станет как прежде, понимаешь?.. — Понимаю, — Габи поджимает губы и опускает глаза. — Я тоже устала все терять… особенно теперь. Раньше ведь казалось: война закончится, и больше потерь не будет. А в итоге… Да… Фалько вспоминает. Им действительно казалось, что все будет хорошо, когда чертова война наконец закончится. Что все страдания вознаградятся. Что наступит мир: душистый, цветущий, беззаботный мир, в котором утраты и горе будут позабыты навсегда. Но потери отчего-то решили не проходить. Теперь Фалько понимает, что мир без потерь — это, по сути, привилегия военных времен. Приз, о котором можно мечтать, но которого на самом деле не существует. И осознание этого — просто очередной удар под дых от войны. Удар из могилы, но оттого не менее болезненный. И эта правда — только одна из многих в череде потерь. Сначала пришлось расстаться с родителями и уехать в город, потом расстаться с друзьями с Парадиза, с Райнером и Пик. А сейчас они готовяться к расставанию с Леви… «Я не хочу больше никого терять, — эхом откликается в голове, и Фалько во все глаза смотрит на Габи. — Никого… но особенно тебя!» Какая ты маленькая, думает он, глядя на Габи сверху вниз — все еще непривычно, потому что в детстве это она была выше. Какие у нее теперь хрупкие плечи, какие тонкие руки. Теперь, думает Фалько, ее хочется укрыть, спрятать и защитить еще сильнее, чем раньше. Он осторожно накрывает ее плечи руками. Ловит удивленный ореховый взгляд, неуверенно улыбается в ответ на него. Он не знает, как объяснить это лучше. Он не знает, как поддержать сильнее. Габи же знает все. В этом они тоже поменялись местами за прошедшие годы. Приподнявшись на носочках, она прижимается поцелуем прямо к его губам. — Мы что-нибудь придумаем, — шепчет она через десяток секунд, прислонившись щекой к его груди. — Мы ему обязательно поможем… — Да, — улыбается Фалько, утыкаясь в ее душистые каштановые волосы носом. Сердце у него в груди, вопреки всем тревогам, бьется от радости и волнения быстро и сильно. — Можно самим сходить к врачу и пока просто расспросить… — Вот именно! Может, все не так и серьезно, — воодушевленно соглашается она. — Может быть, мы и вправду сможем его уговорить… Они стоят в оконном проеме, обнявшись, еще добрый десяток минут. *** Они засыпают на диване за раскрытой книгой. И Леви, в общем-то, рад, потому что завтра с утра их ждут дела: смышленый Фалько участвует в проведении электричества в глухие районы, а неутомимая Габи развозит медикаменты с единственной сохранившейся фармацевтической фабрики по аптекам и госпиталям на велосипеде с дребезжащим звоночком. Им нужно больше отдыхать и меньше зачитываться до глубокой ночи. Леви осторожно набрасывает на спящих детей старенький клетчатый плед, один из осколочков прошлого мира. Кажется, он сохранился еще с Ребелио. И вроде бы совсем недавно Леви помнил, чей именно это плед, но сейчас… Сейчас память словно бы отказывается держать в себе такие насущные мелочи. Толкнув руками колеса кресла, Леви выезжает из зала в коридор. Мимо проплывают простые побеленные стены. Скрипят рассохшиеся половицы. Домик на отшибе хорош всем: никто не тревожит пустым шумом и просьбами. Во дворе можно развесить на длинных веревках постельное белье и не опасаться, что кто-то будет его пристально разглядывать. А дети — если когда-нибудь у Фалько и Габи они появятся, — смогут выбегать на лужайку и забираться в кроны разлапистого каштана у дальнего забора. «С каких пор ты думаешь об этой ерунде? — хмыкает Леви, берясь за дверной косяк и перебрасывая и себя, и коляску через порожек. — Тебе-то какое до этого дело?» Нынче темнеет поздно, и в восьмом часу веранда и двор все еще залиты расплавленной закатной медью. Хотя у горизонта небо уже расцветает розовыми и пурпурными клеверными разливами, обещая ночную прохладу. Леви любит эти предзакатные часы, беснующиеся всеми цветами радуги. Даже теперь, с подпорченным зрением, ими наслаждаться по-прежнему просто. Солнце, пылая, стекает на землю. Ярко, слишком ярко. До боли в глазах. До ряби… И одновременно делает так дьявольски хорошо: тепло и спокойно, немного за пределами тела, немного — там, в прошлом, в далекой и нынче невозвратимо изменившейся земле. — За стенами всегда так было. Жаль только, никогда не хватало времени как следует приглядеться, — голос, сотканный из тишины и солнечного света, как всегда спокоен и ровен. — А вот ты можешь смотреть на горизонт, не встречая никаких преград. И при этом снова не ценишь свою удачу. — Если бы это можно было назвать удачей, — Леви устало качает головой. Ему не нужно поворачиваться, чтобы узнать, кто замер рядом с ним на крыльце, любуясь уходящим за горизонт солнцем. Он и так знает. Он узнает его из десятков тысяч, почувствует даже в кромешной темноте. Такого рода связи не затухают. Ни со временем, ни со смертью. — Иногда я скучаю по миру, где были титаны. Тогда у всего был смысл. — Мы сами вкладываем смысл в наше существование, — Леви чувствует прохладную тень, накрывающую его правую щеку. — Ты нашел этих детей. Они нуждались в тебе. Впрочем… В тебе всегда кто-то нуждается, разве нет? Такой уж ты человек. — Знаешь, мне бы хотелось, чтобы они все просто оставили меня в покое, — сумрачно отвечает Леви. Может быть, это правда. Может быть, он легко находит смысл и силы, когда в нем кто-то нуждается. Но сейчас… Сейчас он чувствует себя бесполезным — и ему было бы лучше, если бы другие это поняли и просто о нем забыли. — Я ведь больше всего боялся, что роли у нас поменяются. Что это я стану обузой. Пытался отложить этот день как можно дальше. А они нас уже поменяли. Вот так запросто. Леви прикрывает глаза, позволяя солнцу рисовать на веках осторожными горячими пальцами. В такие вечера, отдавшись неторопливой ласке солнечных лучей, легко забыть о прогрессирующей немощи, усталости от жизни, скуке и давящем одиночестве. Легко забыть о мире, который должен был стать чудом и призом, а стал навязанной необходимостью. — Они вписали меня в умалишенные. Будто я больной на голову старик, который бормочет себе под нос всякую несуразицу, — говорит он, невольно отмечая слабость собственного голоса. Может быть, со стороны это и впрямь похоже на старческое бормотание? Не хотелось бы, чтобы это оказалось правдой. — Не понимаю только, почему они еще не догадались, с кем и почему я веду беседы. Я ведь им столько о тебе рассказывал. Он чувствует, как его руки, сложенные на подлокотниках, невольно соскальзывают на колени. Странно, что небольшие в общем-то кисти стали вдруг такими тяжелыми. Но, может быть, это просто усталость?.. Да сколько же можно врать — себе, детям, тому, кто приходит к нему на веранду разделить одиночество? Нет, довольно. Леви всегда был дурным лжецом. Дело не в минутной усталости. И не в ярком солнце. И даже не в какой-нибудь болезни. Дело глубже и одновременно проще. — Мое время прошло, — бормочет он, а потом вздрагивает, ощутив, как на его плечо медленно опускается плотное солнечное тепло, сжимает немного, дает ощутить свою форму — форму костистой человеческой руки. — Наверное… Наверное, от этого так тяжело. Боковым зрением он замечает, как ветер подхватывает зеленый суконный плащ с лазурной эмблемой в виде двух скрещенных крыл — как давно он не видел этих плащей и этих эмблем? Кажется, даже на Парадизе их уже забыли. Человечество перестало нуждаться в надежде и свободе. Оно получило свою правду. И возжелало пороха. С какими там нашивками его приезжал не так давно навестить Жан Кирштайн? Леви точно помнит скрещенные стволы двух винтовок. Врезалось, надо же, в память. — Я сам, наверное, кончился. Но не когда завершилась война. А когда ты ушел, — Леви медленно откидывает голову на спинку кресла. Дышать отчего-то болезненно тяжело, будто пуля влетела под самые ребра и теперь мешает набрать в легкие воздуха. Но Леви уже давно привык к боли, привык ее игнорировать. Забывает о ней и сейчас. Пострадает потом. А сейчас… Сейчас надо говорить — пока его гость не ушел, не растаял. — Все изменилось. Воевать с людьми — совсем не то же самое, что с гигантами. Воевать не под твоим командованием вообще не имеет смысла. А не воевать я не приучен. Надо было умирать тогда с тобой, черт возьми. Эрвин… не уходи хотя бы сейчас, хорошо? Закат будет долгим. Он склоняет голову к плечу и щекой ощущает горячее солнечное тепло, плотное, как живая кожа, ребристое, как сложенные лодочкой пальцы. Рука Эрвина лежит на его плече, и Леви чувствует ее привычную тяжесть. И это происходит далеко не в первый раз. Наверное, когда тело слабеет от усталости и времени, сквозь истончившуюся черепушку во внешний мир просачиваются мысли. И люди. И, может быть, целые ушедшие миры. Уйти бы в них… — Не уходи, — шепчет Леви, слабо потираясь щекой о призрак былого. Его и так отвлекают слишком часто. Эрвин и так уходит слишком рано. И воспоминания, черт бы их побрал, тоже уходят — утекают меж пальцев, как набранная в пригоршню вода. А без них не остается ни-че-го. — Не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу, чтобы ты уходил… — Ты можешь пойти со мной, — Эрвин поворачивает руку ладонью к его щеке. И гладит — и солнечный свет становится плотным, точно живая кожа. *** Габи, зевая и кутаясь в старенький плед, босиком выходит на крыльцо. Ноги зверски кусает холодом, на голове — воронье гнездо, и очень хочется почистить зубы. Но нечто, оставшееся в ней от прошлой жизни, что-то, называемое боевой чуйкой и интуицией, побуждает ее отложить все утренние дела и выйти на веранду. «Ну что с того, что я просто проверю? — думает она, уголком глаза замечая в окне силуэт Леви. — В конце концов, он обычно там вечерами кукует, а не в такую рань… Хотя в такую рань мы просто не просыпаемся. Может, он всегда так рассветы встречает?». И все-таки внутри нее осторожно шевелит сегментарными лапками кузнечик тревоги. Так, немножечко. Совсем не страшно и вполне сносно. Но ведь проверить ничего не стоит… — Габи, — когда она ставит ногу на крыльцо и приоткрывает дверь, Фалько ловит ее за руку. Он кажется даже более растрепанным, чем она — у него на рубашке, прямо на груди, блестит темное пятнышко. Наверное, это натекла слюна Габи, она ведь спала на нем. — Оставь ты его в покое, не то опять тебя обругает. — Но… — неуверенно заикается Габи, однако Фалько непреклонен — качает головой и тянет ее в прихожую. — Габи, я бы на его месте сам на тебя рассердился. Может, он говорит с павшими товарищами, а ты им мешаешь. Или молится. Кому-нибудь… Не трогай ты его. — Хорошо… хорошо. Но сегодня я поговорю с доктором Либец, — упрямо шепчет Габи и хмурится. Однако давлению его рук поддается, проходя в полутемный коридор. — Я узнала, именно она у нас руководит психиатрическим корпусом. Только там обычно лечат людей, которые, ну, пережили Гул Земли или боевые действия, и, как бы это сказать, напуганы? Потеряны? Видят кошмары наяву? Вот больше с такими… Но это не похоже на Леви. И еще я не очень понимаю, кто нам нужен: психотерапевт или психиатр? — У нее и узнаешь, — Фалько приобнимает ее за плечо и тихо притворяет за собой дверь. — И вообще, рань такая… Иди досыпай, хорошо? Руки у него слабо трясутся. Хорошо, что она такая невнимательная. Спасибо, Господи, что она такая рассеянная спросонья. — Хорошо… — Габи вздыхает, набрасывая на него край пледа. — Но ты чур со мной. — Не надо, я уже не хочу спать. А ты, пожалуйста, спи. Габи… Фалько проводит ее до кровати и дожидается, когда она ляжет и укроется одеялом. Она подгибает под себя ноги, сворачиваясь в улитку, блестит на него затуманенными, такими счастливыми и спокойными глазами, что даже не верится. Фалько тем временем больно. Так больно, будто в груди у него кто-то ковыряется пальцами с зазубренными длинными ногтями. Это бессмысленно, но для нее он хочет отложить эту боль на сколько возможно. Пусть она ничего не знает. Пусть спит спокойно еще пару часов. А он… Он сделает все, что нужно. Все рутинное, все, что становится особенно жутким в своей формализованности и обыденности. И снова. Снова удар под дых из могилы. Когда же она успокоится, давно отгремевшая война?.. Тепло вздохнув, Габи просовывает сложенные вместе ладошки под щеку, сонно шлепает губами и прикрывает глаза. — Зябко так по утрам… — Скоро станет теплее, — отвечает Фалько, подталкивая под нее одеяло. — Спи, пожалуйста. Я прикрою дверь, надо кое-кому позвонить. Ты не слушай, постарайся лучше как следует выспаться, хорошо? Габи невнятно бормочет. Она уже почти спит. Фалько выходит, плотно закрывает за собой дверь. И надеется, что Габи не услышит, кому и по какому поводу он звонит. На улице свежо и прохладно. Тонкие золотые лучи острыми спицами пронзают сизые сумерки. С губ срываются белесые облачка пара. Утро прекрасно — и от этого, кажется, только хуже. Фалько не нужно прикасаться к мертвенно-бледным рукам и трогать неподвижную линию шеи. Ему достаточно того, что воздух у губ и носа Леви прозрачен и неподвижен. Фалько медленно стягивает с плеч плед и набрасывает его на Леви. Губы у мальчика дрожат, и в глазах щиплет. Он сдерживается из последних сил, но потом поддается — и тихонько, как-то зажато с непривычки плачет. Лучше выплакаться сейчас. До приезда врачей, до того, как заплачет Габи. Ее нужно будет утешать. Для нее нужно будет быть терпеливым и сильным. — Я надеюсь, что ты теперь с ними, — сжимая пальцы на спинке чужого кресла, выдавливает Фалько. — И тебе хорошо… Пожалуйста, пусть вам всем там будет хорошо…