До гроба прелестный и плевать, что одержим

За окном светлел и сгущался утренний туман. В понарамных окнах под самыми облаками видны были только шпили высоток, утонувших в молочной густоте испарённого воздуха и пронзающие его световые кинжалы, испускаемые блёклым красно-жёлым диском тяжело восходящего солнца. Хенджин неподвижно стоял тенью на фоне алеюших облаков пара, лицом к окну. Тонкая ткань его халата, наброшенного на обнажённое тело, пропускала попадающие через стекло лучи, очерчивая изящную фигуру. В комнате было тихо и темно, но молчание прервал голос кого-то, слившегося с сумраком спальни. — Ты уже знаешь, что будет дальше. Что чувствуешь? — Страшно. — Таков контракт, ты знал это с самого начала. — Тогда я не подозревал, на что иду. — Однако согласись, лучше однажды заплатить телом, чем потерять собственную душу и обречь её на вечные муки. Хёнджин больше не отвечал, только ждал, когда леденяще-повелительный голос снова заполнит все пространство дорогих апартаментов, отразится от стёкол и вонзится ему в виски, пустив лихорадочную дрожь. Конечно он знал, что будет дальше, но первородный человеческих страх наполнял его до самых кончиков пальцев. Дьявол пускал облака лениво плывущего в воздухе дыма, куря что-то адски крепкое, но потушив докуренный бычок, заставил Хёнджина неосознанно сжаться до выступивших вен на руках и шее. Больше он не собирался медлить. — Пора. — Прогремело, как раскат в чернеющем небе. Хёнджин сбросил струящееся одеяние с плечь, оставшись совершенно незащищённым. Хотя сейчас и не существовало во вселенной ничего, что могло бы защитить его от черноты и зла, надвигавшегося сзади к такому хрупкому и уязвимому — человеку. Он видел свои глаза и лицо, искаженные страхом в отражении толстого стекла, чувствовал жар со спины и ледяные волны, пробивающие с головы до ног. Руки искусителя коснулись охладевшей кожи, обвили поясницу. Хёнджин чувствовал огненное дыхание на своей шее, от которого парализовало всё тело, свело пальцы на руках и суставы в коленях, по щекам потекли одинокие слёзы, котясь на дрожащие губы цвета завядщей розы. А пылающие руки продолжали хищно оглаживать тело, оставляя розовеющие полосы царапин на побледневшей коже. Почти потеряв сознание и полностью лишившись контроля над собой, Хёнджин ощутил холод железа под ребром, увидел ярко отразившийся в лезвии солнечных блик, почти отнявший зрение, и тогда всё перед глазами поплыло. Но не успел он и вздохнуть, как лезвие с хрустом вонзилось ему в солнечное сплетение. Глухой свист в ушах, слепящий свет перед глазами и больше ни единого чувства, потеря сознания, и никакой больше боли. Теперь только Минхо наслаждался тем, как подогнулись его колени и обмякло тело, лишенное опоры, как запотело стекло под раскрытыми в смертельной боли и мольбе губами, из уголков которых по высохшей коже потекла струйками кровь, пачкая светлый ковёр под его ногами; как помутнели и расширились зрачки в полузакрытых глазах, как лепетали на веках ресницы, и как по животу и ногам потекли винного цвета ручьи. Дьявол развернул повисшее тело к себе, взглянул в помертвевшие глаза, где отражался алеющий восход, огладил пальцами мертвенно белую кожу его идеального лица. — Прекрасный. Смертельно, непозволительно прекрасный. *** Омыв руки его кровью, дьявол обрёл плоть, а Хёнджин получил желаемое освобождение от боли и вечную красоту. Контракт вошёл в силу, и условия его были выполнены, но на этом для него всё не закончится. И разве возможно смириться и сжиться теперь с принятым на душу грехом? Возможно ли остановить карусель дьявольских игр, если она уже запущена? И верно, что невозможно — его кровь и тело теперь навечно во власти Ли Минхо. И Хёнджин теперь безнадёжно одержим, на веки под покровительством Дьявола и зависим от черноты, что влилась в его кровь и перегоняется слабым сердцем. И до последнего вздоха он будет смиренно и по собственной воле отдаваться ему всецело. Сначала со страхом, а потом доверчиво до холода в венах и дрожи в ногах, так наивно и открыто перед самым жутким существом во вселенной. И до конца дней неизменно прекрасный лицом и телом он будет ложиться под жгущие кожу и кипятящие кровь руки, хозяин которых так жадно будет упиваться этим телом, до гроба прелестным.