Пустота

— Завтра утром Алькор снимается с якоря, — замечает Аято, обманчиво не отвлекаясь от разложенных на столе бумаг. Пойманная в полосе света из раскрытых дверей-фусума его комнаты Аяка деликатно склоняет голову. — Знаю, — и в мягком, еле слышным металлом звенящем голосе ее ни капли стыда и ни капли вины. — Поэтому — прошу прощения, старший брат — я и спешу. В вечерней темноте ее глаза сияют словно чистейшие расплавленные жемчужины, а бледные обычно щеки горят румянцем; вместо клановых гербов неброское кимоно обычной горожанки, вместо сложной, замысловатой прически скромный узел серебристых волос — в ней так мало сейчас от благородной дамы осталось, но прекраснее чем сейчас он ее не помнит, и именно это, кажется, окончательно выводит Аято из себя. Во имя всех Архонтов, Аяка достойна большего, чем все это. Челюсти сводит ледяной, жгучей яростью так что становится почти больно, но очень, очень плавно, неспешно он встает из-за стола и делает жест рукой, приглашая Аяку войти в комнату. Фусума она догадливо за собой закрывает уже сама. — Ни один щенок не смеет пользоваться моей сестрой словно портовой девкой из веселого дома, — негромко цедит он, и в первое мгновение Аяка вздрагивает так, словно лучше б он на нее кричал или даже ударил, но почти сразу распрямляет тонкие плечи, поднимает на него отрешенно-спокойный взгляд, от которого у Аято чувство такое словно он с размаху в стену врезается. — Разве ты сама не знаешь, что достойна большего чем пара ночей, когда Алькор возвращается в порт, и после вновь долгих месяцев ожидания? — Я люблю господина Каэдэхару, — наконец с той же стальной, нежной мягкостью отвечает Аяка, как будто бы он ее о том спрашивал. — А господин Каэдэхара любит меня. По правде Аято даже не может Кадзуху толком винить — невозможно находиться с ней рядом больше пары минут и не потерять свое сердце. Мальчишка-ронин, без сожаления променявший былую славу рода на мир под ногами, море и свои стихи, и одинокая, втайне грезящая о любви такой как в дешевых романах издательства Яэ госпожа благородного клана, несправедливо оклеветанный Акахито и прекрасная Сумидзоме с нежным и храбрым сердцем… Это выглядит и впрямь как в романах, словно с первого дня было так предначертано, и за роковую ошибку, что сам же столкнул их в одной точке места и времени Аято винит себя каждый день, с тех самых пор как с возвращением в порт Алькора Аяка исчезает теперь по ночам… Отданный локон серебристых волос и взамен толстая пачка писем у сердца, признания и поцелуи под звездным небом, торопливые, ворованные у судьбы и оттого особенно сладкие, и друг другом никак не пресытиться, не покончить с этим, потому что кратких встреч не достаточно чтоб доесть сладкое, ядовитое лакомство до конца. Уже год Аяка отравляет себя понемногу и понапрасну — ему жаль ее времени, что в бессмысленности этой любви утекает сквозь пальцы, ее печали, самого ее сердца, которое будет разбито… И хорошо если бы не когда серебристые волосы ее уже станут седыми, потому что та, кто тысячи раз терпеливо повторяла прием за приемом в стремлении к совершенству, тронувшем даже богов, тысячи дней способна так же преданно и терпеливо любить и ждать. Его хрупкая словно снежинка, нежная сестра, малышка, которую он держал на руках… Выпрямившись, как перед самой Сегун Райден она смотрит куда-то сквозь него и не хочет видеть, не хочет слышать, прячет себя под невыразительно почтительной маской как от врага. Как в детстве когда он скрепя сердце забирал у нее сладости, от которых живот болел. — Ты не получишь ничего кроме дурной болезни, которую он однажды подцепит в каком-нибудь из далеких портов, — устало качает головой Аято, хоть в целом сам в это особенно и не верит, отдавая должное молодому Каэдэхаре. — Две-три ночи — и месяцы ожидания… Это не любовь никакая, а бесплодный, выдуманный, пусть и прекрасный мираж, но ты упрямо хочешь отдать ему свои лучшие годы, чтоб после ни с чем остаться. Как же мне с этим смириться, Аяка? — Не говори так! — с необычной горячностью почти выкрикивает она, безразличная кто услышит их ссору через тонкую бумагу фусума. И это маленькая трещинка, надкол, за который Аято тут же пытается уцепиться. — Он никогда не останется здесь надолго, и значит, большую часть своей жизни ты проведешь одна, — негромко напоминает он. — Всякий раз, когда ты будешь нуждаться в нем — ты будешь одна. Его не будет рядом чтобы вытереть твои слезы, когда тебе будет больно и одиноко; его не будет, чтобы взять за руку, чтоб закрыть собой от беды… Разве любовь должна быть такая? Губы Аяки едва заметно вздрагивают как от боли, а глаза блестят, и наверное Аято ненавидит себя немного за это — о, он без жалости и сомнений уничтожит кого угодно из-за ее слезинки, но лучше обоим стерпеть сейчас, чем когда половина ее жизни уже будет впустую растрачена на ожидание… — Мне и не надо, — наконец, упрямо поднимает она подбородок. — Я… я со всем справлюсь сама. И я все же скажу, хоть в глубине души не верю, что ты и впрямь мог бы сделать это: если с господином Каэдэхарой что-то случится — я себе этого не прощу. Никогда. Парой слов оставляет его безоружным полностью — его гордость, его главная слабость… — Вспомни наших родителей: они любили друг друга день за днем, они прощали и принимали недостатки друг друга, стремились к чему-то общему, важному, трудились бок о бок ради процветания клана… Растили нас. Вместе. Внезапно глаза Аяки вспыхивают уже совсем другим блеском — так сияют острейшие ледяные клинки метели на солнце прежде чем отразить удар ударом. — Именно потому ты подбираешь себе жену как породистую скотину на рынке, старший брат?! Бедра пошире, нрав поприятнее, родословная пообширнее и повыгоднее… Что ж, неплохо, неплохо. Аято отдает ей дань сухим, невыразительным смешком и парировать не собирается, хоть и мог бы… Но зачем, если достаточно чуть-чуть подождать? И конечно же в этом молчании внезапно Аяка меняется в лице, обращенный на него холод тает, уступая место вине и искреннему, горькому сожалению. — Прости меня, — шепчет она виновато, сжимая его руки в маленьких теплых руках, сама прижимается губами к ладоням как в детстве. — Прости меня, старший брат, прости. Я же лучше всех знаю скольким ты уже пожертвовал ради меня, ради клана, ради нас всех, и еще скольким тебе придется пожертвовать. Как же я, недостойная, смею тебя теперь упрекать… Как в детстве Аято обнимает ее крепко-крепко, забыв о церемониях, правилах и приличиях; нежная, хрупкая его девочка-снежинка — того и гляди растает, расплачется прямо в руках. — Я лишь не хочу чтоб в конце жизни тебе остались лишь горечь, тени и воспоминания, — с тяжелым сердцем губами он бережно касается ее лба. Хочется уберечь, укачать словно маленькую, но внезапно Аяка поднимает на него взгляд, и по спине озноб вдруг идет от того сколько в ней решимости, сколько спокойной, знающей себе цену силы. — Не бойся, — слишком по-взрослому улыбается Аяка с едва уловимой горечью и в последний раз губами ласково касается его испачканных тушью и кровью, пусть и невидимой, пальцев. — Я ведь все и сама знаю, все понимаю, старший брат… Просто даже горечь истлевших воспоминаний — это много, много лучше чем каждодневная пустота внутри. Снежинка изо льда, снежинка из лучшего, чистейшего металла — в конце концов, почему же Аято теперь удивляется, если сам же учил ее держать удар и стоять под любым гнетом прямо, сам, своими же руками ее ковал. С тихим шорохом закрывает за собой фусума и бросается в свои опрометчивые, мешающие, ядовитые чувства как в пламя, вместо того чтоб твердой рукой убить их в себе как уже давно он сам это сделал и тем обрел взвешенное, трезвое спокойствие разума. На мгновение почему-то до боли в сердце вдруг невыносимой кажется пустота.