буйки

      он мне очень нравился. до сих пор не понимаю почему, если честно.       он был худым. даже костлявым. из-под майки вечно выпирали острые рëбра, о плечи, казалось, можно было прорезаться, а локти и колени торчали, постоянно вызывая во мне странный интерес, природа которого была непонятна и неприятна мне.       у него была длинная светлая чëлка, вечно застилающая глаза. они у него были светло-голубые, но каждый раз, когда я пытался их сфотографировать, они получались серыми. меня это бесило.       а ещë он был клоуном.       наверное, из-за этого он был мне так интересен — я пытался его прочитать. вытащить из-за его маски душу, разобрать его на составляющие, вывести из себя по-настоящему, увидеть его искренность. я ходил за ним по пятам для этого.        он постоянно заседал на тихом часу в комнате девочек со второго этажа. я как-то к ним присоединился. играли вместе в карты, в мафию, в шпиона, в правду или действие, читали по ролям какую-нибудь муть, пили чай, играли на гитаре, а он не брезговал обниматься. меня он нервировал.       я часто на него залипал просто взглядом, даже о нëм не думая особо. я вообще о нём ничего не думал. никогда. я просто заметил, что могу начать на него просто пялиться безо всякой причины.       а ещё я злился. не только на него. на себя тоже.

***

      бесполезные, но весёлые заседания в шестой комнате почти на каждом тихом часу были своеобразным ритуалом. андрей заходил всегда без стука, я просачивался следом, выжидая секунд тридцать на лестнице, нервно вслушиваясь в тихое дыхание воспитателя, спавшего на диване в коридоре. андрей садился на чью-нибудь кровать, я залезал на стол, в случае чего он скатывался под кровать или в большую тумбу, предназначение которой было всем неизвестно (хранение чемоданов?), я же стекал под стол или за занавеску. если опасность была выявлена заранее, мы ныкались в ванной.       — блять! — в ответ на слишком громко закрывшуюся дверь с нижней полки двухспальной кровати на меня воззрились два злобно прищуриных глаза, — хуле припёрлись? арины нет.       — а где она? — поинтересовался андрей, опускаясь прямо на пол рядом с дверным косяком.       — в душе не ебу. ушла минут десять назад, — послышался равнодушный ответ.       меня мало интересовала перебранка, арина меня тоже мало интересовала. слушая злое переругивание я забрался на стол, поджав к себе колени, и огляделся. верхняя полка действительно пустовала, металлическая лестница была сдвинута на бок и вся увешена футболками, на батареях сушились чьи-то трусы и носки. на тумбах и столе чисто, за исключением кривоватой стопки книг, на которой громоздилась дымящаяся кружка. аня спала, отвернувшись от всего мира к стене, соня с одним наушником в ухе и с недовольным лицом что-то царапала в скетчбуке, сидя на матрасе, прислонившись к стене. вокруг неё на покрывале наблюдалась порядочная горка карандашных опилок и канцелярский нож.       окно было открыто, с улицы тянуло прохладным дождевым воздухом с мерзким запахом водорослей. небо было серым. спать хотелось неимоверно.       — скотина, шас двинешься и на стол разольёшь! отдай стакан.       я флегматично извлёк откуда-то из-под себя ещё одну чашку внушительного объема, на ощупь ледяную, с чем-то зелёным и воняющим ромашкой, и вложил в протянутую руку. с тихим шипение нецензурного содержания рука убралась. соня выглядела уставшей и злой. впрочем, злой она была всегда, а уставшей почти всегда. она отпила из кружки, задумчиво косясь на остриё карандаша, и поморщилась.       — хрень какая-то. андрей, чё ты там сидишь, как бедный родственник, иди хотя бы на ритину койку приземлись.       говорила она довольно громко, не особо заботясь нахождением в комнате спящего. андрей встал и, легонько покачиваясь из стороны в сторону, прошёл в нутрь комнаты, плюхнувшись на мягкий матрас, помяв коричневый плед-покрывало, и закинул на него худые ноги в чёрных дырявых носках. я опустил голову на собственные ноги, уткнувшись подбородком в коленные чашечки и вперившись взглядом в андреевские пальцы ног.       пальцы зашевелились. я встрепенулся.       блять. опять.       с трудом оторвавшись, я перевёл глаза на стопку книг на тумбочке. она была мне плохо видна, её закрывала висящая на бортике верхней кровати с противоположной стороны от меня зелёная толстовка и сонина кудрявая голова, но я смог разобрать надпись на корешке верхней книжонки.       — «дитя цивилизации»? чё за муть, кто читает? — голос от долгого молчания был хриплым, и конец фраз потонул в хриплом выдохе и коротком кашле.       я стёк со стола и прошёл к тумбочке, на пути споткнувшись о чьи-то тапочки. из книги торчала сиреневая лента с рваным концом, по-видимому заменяющая закладку. убрав с книги чашку, я взял её в руки и раскрыл на титульной странице.       — ты чё, туберкулёзник? это моё, — меня дёрнули за край кофты с призывом развернуться. соня зло выпрямилась, требовательно протянув руку. я приподнял книгу в вопросительном жесте, как бы спрашивая «можно?»       — нахуя тебе она? это эссе, сборник. о русском языке…       — просто интересно. дашь почитать?       — бери конечно, мне-то что.       она снова откинулась на подоконник, выуживая из кучки стружки второй наушник и полностью теряя интерес и ко мне, и ко всем находящимся в комнате.       вернулась арина, с таинственным выражением лица прикрывая дверь и забираясь на свою кровать. я отошёл от тумбы и приземлился на край матраса, на котором лежал андрей. скосив глаза, я уставился на его худую лодыжку в непосредственной близости от моего позвоночника. андрей лежал, закинув руки за голову и прикрыв глаза. белëсые рестницы чуть подрагивали. поборовшись со странным желанием замерить пальцами обхват его щиколотки, я открыл первую страницу книги. обложка мягкая, бумага дешёвая. посреди листа жирно было выведено «катастрофы в воздухе». меня замутило.       книгу я отложил.       — о, арина, — фальшиво удивившись и выудив из ушей вкладыши наушников, протянула соня, чуть нагнувшись вперёд и подняв глаза на соседку, — тебя опять всем миром ищут. не поделишься с соседями, где тебя черти опять носят?       — нигде, — отмахнулась арина, — сонечка, передай гитару пожалуйста.       — пизды вставят, — равнодушно проговорила она, но с кровати встала. и даже искомый предмет из-под подоконника извлекла, передавая соседке.       — пох, — так же равнодушно откликнулась та, расчехляя инструмент и проводя по струнам. андрей оживился, сполз с кровати и переместился на чемоданную тумбу. я тоже встал и пересел, пролезая мимо сони на подоконник, находящийся рядом с кроватью, всё ещё сжимая в руке несчастные эссе.       арина покрутила колки с неприятным звуком натяжения, из-за которого я поморщился, и сыграла простенький бой на одном аккорде. потом заворочалась, из-за чего с кровати на пол навернулась огромная мягкая акула, на которую никто не обратил внимание. аня зашевелилась на своей кровати и села, с пустым взглядом оглядываясь. на её щеке остался отпечаток подушки.       — вчера приснился сон прекрасный москва сгорела целиком. пожар на площади на красной, и тлеет бывший избирком.       арина пела красиво, звонко, но не очень громко, чтобы не разбудить воспитателя. под бодрый и задорный бой она пела о сгоревшем ОМОНе, останкино и о россиянах, ждущих, когда остынут кирпичи. все заворожённо слушали. у меня разболелась голова. на улице пошёл дождь.       — москва, почём звонят твои колокола? москва, почём твои златые купала? москва, почём звонят твои колокола? москва, почём твои златые купала?..       мне захотелось уйти. андрей отобрал у арины гитару и стал скрипуче наигрывать «группу крови» и петь своим хриплым голосом, часто не попадая в ноты. я понял, что опять бессовестно залипаю на его сухие длинные пальцы. дождь перестал идти, и прямо над плацем, где проходили все мало мальски важные мероприятия образовалась будто бы лунка в плотной завесе облаков, в которую светило солнце.       проснувшаяся аня что-то рассказывала всем, кто был готов слушать. арина слезла со своей кровати и играла с андреем в карты.       — а рита где? — аня огляделась, и, не обнаружив соседку удивлённо воззрилась, почему-то, на меня. я пожал плечами.       — не знаю. мы пришли, её не было.       — она с дедом своим, — не глядя ни на кого, откликнулась соня, — в больницу поехали.       за окном окончательно распогодилось. солнце херачило мне прямо в лицо, проникая через прикрытые веки. приткнувшись виском к стеклу, я думал.

***

      в ванную набежала немаленькая очередь, когда после долгого праздного шатания вокруг корпуса вечером я вернулся в комнату. парни сидели каждый на своей кровати напряжённо, на низком старте выжидая, когда душ освободится и злобно зыркнули на меня, когда по приходу первым делом я попытался вломиться в закрытую на задвижку ванную. оглядев комнату и прикинув, сколько времени осталось до отбоя, я полез на свою кровать изучать полученную накануне книгу. я мало что понимал, но было в ней что-то притягивающее, из-за чего хотелось читать её не отрываясь, околдовываясь стилем написания.       отвис я только тогда, когда мне в голову прилетел чей-то тапок. раздражённо скинув предмет обуви на пол, я вынырнул из-за металлической перегородки.       — что происходит?       — а, кость, извини. у нас тут бой вечерний намечается, — ответил мне кто-то снизу, кого я не мог видеть, не перегнувшись за край кровати. тут из душа вышел андрей, и я под шумок проскочил за дверь раньше, чем кто-либо успел заметить тот факт, что душевая освободилась.       когда уже выключили свет и открыли дверь, мне прилетело в лицо комком мокрой туалетной бумаги. я завернулся с головой в одеяло и отвернулся к стене лицом. на нижнем ярусе что-то говорил и смеялся андрей, я не разбирал слов, но хриплый его баритон успокаивал; сконцентрировавшись на звуке его голоса, я задремал, и даже не шибко обратил внимание, когда в комнату ворвалась злая, как стая взбешённых носорогов, вожатая и не отвесила нарушителям комендантского часа воспитательных люлей. заснул я скоро, терзаемый головной болью и кучей нечётких образов из уходящего дня.       я проснулся глубокой ночью. в голове было чарующе пусто, а вокруг очень тихо, только с улицы в приоткрытое окно вливались отдалённые звуки пения цикад, еле слышные и не раздражающие. очень тихо выдохнув и привстав на локтях, я свесился на нижний ярус.       андрей лежал на боку, отвернувшись к стене. чёлка полностью закрывала глаза. притянутое к подбородку одеяло было сильно сжато в его руках. свет еле просачивался на него и освещал только ушную раковину и костяшки пальцев. я завис, вглядываясь в темноту на уровне его плеч. я опустил подбородок на сложенные на металлическом бортике кровати лодочкой ладони и чуть наклонил голову. в черепе по-прежнему было очень пусто, даже как-то гулко. неожиданно чуть затошнило, перед глазами запрыгали красные пятнышки. с силой сжав бортик, я положил на него голову. неудобно, но он приятно прохладный. и лежать так спокойно. разжав руки, я свесился ими вниз, почти доставая до андреевского матраса. неожиданным порывом, я перегнулся корпусом сильнее вниз, вцепившись одной рукой в борт, а другой ухватив его за плечо, нажимая и разворачивая на спину; завершив манёвр, я не отпустил его, а немного сжал, чувствуя под пальцами перекатывающиеся тонкие кости. андрей напрягся и чуть привстал на локтях, блик света съехал по покрывалу вниз и его лицо оказалось полностью во тьме. я отпустил плечо.       — ты чего?       хриплый его шёпот по комнате разнёсся, производя эффект почти разорвавшейся гранаты. на мгновение меня перекосило.       — ничего.       андрей опять расслабился, распластываясь по кровати и, кажется, мгновенно засыпая.       я перевалился обратно на свою полку и, отвернувшись к стене, заснул.

***

      воздух был невесом и недвижим. небо было полностью закрыто слоем светлых облаков, окрашивая весь мир в серый цвет. на заливе стоял штиль.       — в воду не заходить! увижу — убью, — агрессивно скалясь, предупредил нас воспитатель.       отряд разошёлся кто куда.       я шёл, ссутулившись, утопая кроссовками в песке, по диагонали от места остановки отряда к воде. на белом песке разной зернистости кое-где прорастали островки различной степной зелени. позади темнел лес. у практически самой воды остановился и огляделся. основная масса ребят осталась далеко левее меня, напротив тропинки, ведущей обратно в лагерь. кто-то отошёл дальше от основной группы, но всё равно в непосредственной близости от меня никого не наблюдалось. плюхнувшись на песок, скрестив ноги и ссутулившись, я извлёк из кармана мятую пачку сигарет camel и пластиковую зажигалку. выбив из пачки одну и вставив её в зубы, я поднял голову, загипнотизированно глядя на серые маленькие волны на поверхности воды. я глубоко вздохнул. пропитанный мерзковатым запахом водорослей и соли воздух успокаивал, внутренности будто замирали, а в кончиках пальцев от расслабления появлялось приятное покалывание. я закурил, сквозь полуприкрытые веки глядя на воду и с периодичностью в пару секунд чиркая зажигалкой, наблюдая, как сноп искр или гаснет, или превращается в маленькое ручное пламя. дым залезал внутрь, терзая гортань и носовые пазухи, гадким комом оседал в горле и на языке.       блуждая взглядом по пляжу, наткнулся взглядом на две фигуры, расположившиеся ещё дальше от остальных, чем я. фигуры сидели дальше от воды в обнимку. я вгляделся в них, и после очередной затяжки так сильно сжал пальцы, что сигарета распалась у меня в руке. одной из фигур был андрей. его светлая голова лежала на коленях тонкой фигурки с тёмной макушкой. я отвернулся.       остатки несчастной сигареты были зарыты в прибрежный песок.       я придвинул к себе колени, обняв их руками и уткнулся в пыльные штаны носом. немного поутихшая поутру головная боль возвратилась, ноющей гематомой пульсируя в воспалённом мозгу. с носа что-то капнуло на протёртые на коленях штаны; с силой проведя пальцами под носом, я сфокусировался на кровавом следе на коже. перед глазами на мгновение встала тёмная пелена, я вскинул лицо с широко раскрытыми глазами вперёд и тут же зажмурился от адской боли, пронзившей голову. пред взором замерли красные пятна, причудливо накладываясь на только что увиденный перед собой водный пейзаж. пятна на воде были похожи на буйки, которых в мелком заливе отродясь не было.       — буйки… буйки…       — ты чё тут?       рядом со мной неожиданно выросла сонина фигура в капюшоне и руками в карманах. я вытер кровь рукавом и закашлялся.       — ничего.       — хорошо андрею с алексеевой обжиматься. хоть тепло мало-мальски, — глядя назад, протянула она.       — а… так это алексеева… а я думал, чё за человеческая многоножка вдали от любых источников радиации… — я осторожно высморкался двумя пальцами, прочищая нос от крови и вытирая руку о песок.       соня засмеялась, вскинувшись, и с размаху опустив голову на плечо, шатаясь и проваливаясь в песок, направилась вдоль берега в противоположную от отряда сторону.       — буйки… — задумчиво протянул я, рассматривая испачканную песком и кровью ладонь.

***

      — чемодан разбирай, — кинула мне мама, вновь обуваясь.       — а фото где? — почти равнодушно поинтересовался я, перекатываясь с носка на пятку и обратно и сжимая ручку чемодана.       — там посмотришь, — отмахнулась от меня та, хватая авоську и кошелёк с полки и уже берясь за дверную ручку, — в маленьком отсеке… наверное… не помню, — и выскочила за дверь.       я, расчёсывая ногтями затылок, зашёл на кухню и, усевшись прямо на пол, раскрыл чемодан. поверх всего лежала жёлтая пачка с верблюдом, под ней же нашлись документы и печатная фотография в одном прозрачном файле. я вытянул из пачки сигарету, зажал её в зубах и взял файл. в нём ещё почему-то лежало «дитя цивилизации», видимо я забыл его вернуть соне. порывшись на полке, нашёл полупустой коробок спичек и закурил. извлёк из файла фотографию, поднёс к лицу ближе.       на фотографии был изображён весь отряд с вожатыми. я стоял в заднем ряду, рядом стоял андрей. он улыбался, опустив ладони на плечи впереди сидящей алексеевой. я в момент фотографии повернул голову, почти полностью скрывая лицо от объектива. я смотрел на него.       сигарета догорела до фильтра, сильно обжигая мне пальцы.