В глазах Жени

      Смотря на закат, в голове всплывало лишь одно слово: «кровь». Можно было вечность наблюдать, как синее небо сменяется кроваво-алым цветом. Солнце уже уходило за горизонт, но прохлада не появлялась. В Ростове сейчас было особенно жарко, что даже ночью нельзя было представить себе спокойный — хотя это сложно таковым назвать, — сон без раскрытого настежь окна. Небо ясное, можно наблюдать бесконечно. А появись тучи, вся красота, вся яркость цветов бы пропала. Небо бы заволокло облаками, и настрой на вечер кардинально сменился.       Одесса выпустил дым и помахал ладонью возле лица. На него косо посмотрели, не желая даже скрывать улыбки. То, как Женя хмурит брови, отгоняя от себя дым сигарет, выглядело нелепо. То говорит, как не может жить, если не покурит, то кривится только от одного вида сигареты в руке. «Смешной человек», — думалось Лёше. Но на деле всё проще: просто Лёшины ему не были по душе, а свои кончились, как назло. В Ростове ещё, дай Бог, неделю быть, как тут без сигарет. Особенно, когда вот так: после того как выпили, вышли на балкон, смотрят на уходящее солнце. Спокойно так, тихо. Молчат оба. Не хотят тишину нарушать своим голосом. Они так делают часто — просто находятся рядом друг с другом, но молчат. Молчание в другой ситуации бы их напрягало. Погружало бы в пучину раздумий о будущем, о настоящем. А эти мысли вообще не радужные. Но когда вместе… Вместе иначе. Вместе слышишь рядом с собой чужое дыхание, просто видишь движение родных рук, выдохи, вздохи. Благодать.       Когда Женя приехал, Ростов волновался. Боялся, что Одесса уедет быстро. Даже может и дня не проведут вместе. А без Жени всегда тоскливо. Не было рядом голубых глаз, в которые было так приятно вглядываться, видеть, что в них отражается только один Ростов, воображать, что это правда так. Что Жене никто правда больше не нужен был. Что в его влюблённых глазах будет отражаться только один лишь Донской. Хотелось верить, что нежным Дунайский мог быть только с Ростовом. Что только его он касался так осторожно, когда касался шрамов. Мог бережно перебинтовывать раны лишь ему одному. Раньше только Женя таким занимался. Всегда злился, что Лёша его не слушает, не придерживается его плана, всегда первый рвётся в бой. Ищет себе приключения. А Ростов просто с упоением смотрел, как эти нежные — только для него — руки касались каждой даже мелкой царапины. Со временем Донской и сам начал о себе заботиться, лишь бы его ненаглядная «жена» не приходила в ярость. А ведь сколько ругательств он выслушал от Женечки, ой… Уши бы у какого-нибудь, например, Романова завяли. А вот Дунайскому было скучно, когда он не мог связаться с Ростовом. А это в последнее время было частым явлением. Если всё же выпадала возможность, то Женя старался хотя бы звонить. Иногда делал это по видеосвязи, всегда было приятно видеть, как Ростов бегает туда сюда, выходя из обзора камеры, но зато его голос был слышим. Любимый голос Одессы. Он ругался, говорил приятности, ехидничал. Всё это Женя обожаю слушать. На душе сразу становилось спокойно. Дунайский забывал о том, что его ненаглядная столица обещала в очередной раз приехать, и о других проблемах забывал. О таких как разлука. Конечно, звонки это одно, встречи другое. Встречи были их самыми долгожданными моментами в жизни. Они всегда старались вырываться на подольше, но знали: не от них зависит то, сколько они смогут пробыть вместе.       Поэтому сейчас они оба знали, что возможно уже ночью Жене придётся улететь в родную Одессу. А он то всего второй день в гостях! И сколько они этого ждали. «Ужас сколько!» — сказал бы Лёша. На деле месяц, но это долго. Долго, когда вы даже на звонки еле время находите, а если и звоните любимому, то у него телефон заблокирован. Это была жизнь Ростова в последний месяц. Дунайский редко выходил на связь, его то и дело дёргал Киев из-за последней поездки в Ростов.       Женя был тогда в России три дня. А может лучше сказать, два дня и три ночи. На третью ночь он улетел. Дмитрий Олегович словно услышал переживания пары о скорой разлуке. Позвонил посреди ночи. А тут незадача. Телефон взял не его подопечный, Евгений Петрович, а Ростов. Или как его сам Киев всегда звал «Алексей». Так грубо, сквозь скрип зубов. Алексей. И когда Лёша слышал так своё имя, ухмылялся задорно. Любил он бесить начальника своего благоверного. И в этот раз также было. Трубку поднял, выдал что-то наподобие: «У аппарата». А в ответ сразу раздраженно послышалось: «Алексей?!» Да Лёша чуть со смеху не упал обратно на подушки. Неловкая однако ситуация была. Он телефон от уха отнёс и к Жене наклонился, целуя его оголенные плечи. Разбудил, а Дунайский злой, как чёрт, от этого. Приятно, когда Лёша его такими касаниями будит, но не в третьем же часу ночи! А тут телефон с горящим экраном, который демонстрирует, что звонит «Дмитрий Олегович», а значит и сон как рукой снимает. И злость испаряется. Женя перепуганный, в трубку оправдывается. А Лёше это всё до боли смешным кажется. Бросить трубку надо, да и спать дальше, а если не будет спаться, то можно что интересней придумать. Но нет, Одесса уже собираться подскакивает. А значит смеяться уже нельзя. Тут злиться только, а может ещё и плакать. Так Дунайский и уехал. И Лёша каждый удачный звонок за этот месяц извинялся за эту неурядицу.       Вот и сейчас, стоят, а в голове всё же мысль проскакивает: А вдруг звонок? А вдруг сегодня придётся ехать? Нет, им этого не хотелось. Особенно Жене. Одесса уже устал это терпеть. Ему хочется банального тепла и уюта, а этот уют только рядом с Лёшей находит (а он пытался найти уют где-то ещё, так и не нашёл). Глупо это всё, они столько лет всегда были вместе, как встречались, тяжело было расстаться, прям как сейчас. Вот только раньше было иначе. Они просто долго были друг с другом. Привыкали к компании друг друга. Поэтому было тяжело возвращаться домой, оставлять дорогого друга. Разница ещё в том, что им никто не запрещал быть рядом. Да, работа была, да были заботы. Но все знали: не нужно их разделять. Себе же дороже. Ну а что сейчас? Мир как будто издевался над ними. Жизнь усмехается, не даёт покоя. Не даёт любить друг друга так, как они хотят этого больше всего на свете. Жене от этого противно. Не заслужили они такой судьбы. Лёша не заслужил. Донской натерпелся, жизнь словно ад напоминает, и, если бы Женя мог, он бы защитил Лёшу от душевных ран, которые ему нанесли люди. Он бы сам подставлялся под пули, лишь бы Ростов смог найти счастье в жизни. Да вот только какое тут счастье? Женя знал, Лёша смирился с прошлым, принял всё, старается жить настоящим. Его Лёша улыбается ему. Всем улыбается. Но вот только было что-то горькое в этой улыбке. Когда Донской улыбался ему на прощание например. В его глазах столько боли, а губы подрагивают, так уж старается скрыть свою печаль за улыбкой. Лёша никогда не хочет его отпускать. Поэтому всегда целует так, как будто в последний. Обнимает так крепко, как будто больше никогда не увидит. Смотрит с обожанием и говорит о любви, как будто боится навсегда потерять. Жене больно.       Больно терпеть это каждый раз. Дунайский просто хочет любить. Не хочет думать о том, что ему нужно ехать домой. Его дом — это и дом Лёши тоже. Они семья. Больше, чем друзья, больше, чем любовники. У кого может быть ещё более крепкая связь, чем у них? Да их любви завидовать надо! Женя не хочет, чтобы их чувства разрушали. Он боится этого больше всего на свете. Потерять Ростова. Потерять самого драгоценного, самого важного человека в жизни. Лёша часто называл его своим сокровищем, но он даже не догадывался, что это он для Жени самое настоящее сокровище. Ему никогда не выразить словами, что для него значит Ростов. Никогда никого не было и не будет, кто смог бы его заметить.       Одесса смотрит вниз с балкона и выкидывает сигарету. Достало его это. Он поворачивается к Лёше и заглядывает в его глаза. Он уже смотрел на него. Наверное, даже сам не заметил, как начал следить за действиями Жени. Засмотрелся и теперь встретился с любимыми голубыми глазами. Дунайский смотрел с какой-то необъяснимой печалью, а Лёша будто читал его, как открытую книгу.       — Ну, чего ж ты, жена, супишься так? — ласково начал Донской, откидывая голову назад.       — А вот зенки бы раскрыл ширше, может быть бы и понял, — Женя отвёл взгляд и вздохнул тяжело, положив руки на перила балкона. Лёша усмехнулся и придвинулся ближе, положив свою ладонь поверх руки Одессы, которая была для него такой хрупкой и маленькой.       — А ты прямо скажи, без прикрас, Женечка.       — Да чего ж тебе тут непонятного, — Женя фыркает и сжимает перила, пока Донской осторожно гладит его костяшки.       — Ну вот такой я. Что ж сделать, сам не понимаю. А чего ты злишься? — по лицу расползлась хитрая улыбка. Сам Лёша к уху Дунайского наклонился и шептать начал, — Не пробачиш мого недоумства?       Женя краской залился и засмеялся. Так звонко, как обычно смеется, если Лёша за стопкой начинает начальство хаять. Аж даже злиться уже не хочется. Дунайский усмехнулся и уткнулся лицом в грудь «мужа», пока тот пальцами в его волосы русые зарывается. Пряди осторожно оттягивает, в макушку целует. Так бережно, осторожно. Будто спугнуть боится.       — Да всё от одного я, касатик, злюсь! Будто не знаешь, — Женя руками его обхватывает и затихает. Паузу делает. Пытается слова подобрать.       — Ты страдаешь со мной, Алёша.       — Глупости, Жень, с каких пор мы называем это страданием? То есть ты меня страдать заставляешь?       — Я серьезно, Ростов. Ты заслужил любви, ты желаешь её получить, а я её в полной мере тебе не даю. Не могу дать. Лёшенька, так хочу, но не могу. Из-за иродов этих.       — Знаю, — Лёша успокаивающе поглаживает его по волосам, — Только вот ты кое-что упустил.       — И чего ж я пропустил? — Одесса усмехается и голову поднимает.       — Мы ж с тобой, даже если страдаем, но любим эти страдания. Потому что друг друга любим, — Ростов ласково смотрит в родные глаза, влюблённо смотрит, — Против всех с тобой вдвоём всегда. Разве не так?       — Всё так, Алёша, — Женя улыбается и потирает глаза. Лёша думает, что уже вот-вот и заплачет. — Я тебя люблю.       — И я тебя, жена. И любви мне твоей достаточно. Мне только взгляда твоего влюблённого достаточно, — Донской обхватил его лицо руками и провёл большими пальцами по щекам, — В твоих глазах всё море чёрное отражается, родная Одесса там…       — Підлиза, — фыркнул Женя и засмеялся, — А знаешь, что на самом деле отражается в моих глазах?       — Удивляй, душа моя.       — Вся жизнь моя сейчас в них отражается, — Одесса в ответ обхватывает чужое лицо руками и целует. Целует легко, невесомо. Просто хочет быть рядом. Хочет чувствовать чужие губы на своих.       В его глазах отражался лишь Ростов.