Paris, je t'aime

***

Сон был не спасением, а томительной передышкой, разорванной вибрацией телефона в предрассветной тьме. Координаты от Майкла светились на экране, как зашифрованное послание в старинном романе — обещание далёкой от Парижа локации в Нормандии. «Далеко от офиса, — шептал разум, — далеко от него». Но в груди, прямо под рёбрами, защемило холодное, знакомое предчувствие. Он уже там. Орландо, в своей вечной любви к грандиозным жестам, пару лет назад приобрёл замок, и теперь те древние камни должны были стать фоном для её нового испытания. Ровно в пять утра — новый сигнал, нежный и требовательный, как рука матери. Хлои:

 «Одевайся комфортно, солнышко. Каблуки оставь дома. Документы со мной. Приезжай пораньше — помоги навести лоск».

Элизабет поднялась с кровати, ощущая, как тяжесть прошедшего дня лежит на плечах, как мокрый плащ. Два часа до Нормандии. Презентация в двенадцать. Семь часов, чтобы залатать дыры в своей броне, пробитые вчерашним вечером. Его помощь в пустом офисе была не милостью, а вторжением. Его палец, коснувшийся её носа, оставил невидимую метку, а его взгляд прожег её изнутри, оставив тлеющий уголь стыда и желания. В зеркале ванной её встретило лицо, которое она с трудом узнавала. Бледность, лёгкая синева под глазами — как карта бессонницы. Следы его присутствия были повсюду, даже здесь, в отражении. Она наносила консилер, румяна, помаду — ритуал сокрытия. Но глаза… Они были как два осколка северного моря, и в их глубине бушевала целая буря немого ужаса и запретной надежды. Что надеть? Май, солнце, свобода… Деловой костюм стал бы тюрьмой. Её взгляд нашёл спасение в лёгком льняном комплекте цвета выгоревшей на солнце розы — широкие, струящиеся брюки и жилет с вырезом, который был не вызовом, а признанием собственной уязвимости. Она надела его на голое тело. В зеркале стояла не Элизабет Фрост, юрист. Стояла женщина из другой эпохи — романтичная, немного грустная, с кожей, жаждущей прикосновений. Очки, миниатюрная сумка, мягкие балетки. Она спустилась вниз, как тень, не потревожив сонного дыхания дома. Машина. Поворот ключа. И тут… его запах. Настоящий, осязаемый, неотступный. Смесь сандалового дерева, дорогой кожи и того неуловимого, чисто мужского шлейфа, что был его отпечатком. Запах с его пиджака, с его кожи, с него самого. Он пропитал сиденье, стал частью её пути. Так вот оно, доказательство: вчерашний вечер не был галлюцинацией. Его близость в полумраке офиса, его дыхание у её уха, тот едва уловимый щелчок — всё это случилось наяву. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, будто пытаясь вобрать и этот запах, и всю сложность момента, вбила координаты и выехала на пустые, перламутровые от рассвета улицы. Париж просыпался. Первые лучи, нежные и робкие, золотили шпили и крыши, словно благословляя город на новый день. В этом пробуждении была чистая, девственная надежда. Она заехала в «Старбакс», взяла кофе, чёрный и горький, как её мысли, и двинулась дальше, навстречу морю и своей судьбе. Полпути. Телефон снова вздрогнул, как живое существо.

Отправитель: Дж.Ф. Ты превышаешь.

Мир замер. Этот номер был вычеркнут из её жизни, как ошибка. Его не должно было быть здесь. Она посмотрела в зеркало заднего вида — пустая дорога. Ни «Астона», ни намёка на него. Слежка? Всемогущество? Или просто злая насмешка вселенной, напоминающая: бегство невозможно. Стиснув зубы, она проигнорировала сообщение, но холодок страха пополз по позвоночнику. Поместье открылось перед ней, как страница из иллюстрированной книги: бескрайние поля, пахнущие чабрецом и солёным бризом, замок с седыми башнями, утопающий в облаках роз. К ней тут же подлетела девушка с планшетом — помощница партнёров — и, щебеча, увлекла внутрь, в вихрь последних приготовлений. И тут же — Майкл. — Вот это вид! — Его глаза сияли искренним восторгом, и это было так просто, так исцеляюще. — Элизабет, ты сегодня — живое олицетворение успеха, который мы собираемся заполучить. Солнце меркнет рядом. Она улыбнулась ему, и в этой улыбке была благодарность за его простоту. С ним не надо было играть. С ним можно было просто быть. Они сделали всё вовремя. Но когда гости собрались в зале с высокими окнами, воцарилась тягостная пауза. Элизабет нашла Майкла взглядом, полным вопроса. — Ждём Фроста, — тихо сказал он, отводя её к окну. — Он настоял на личном присутствии. Хочет всё видеть. Эти слова ещё висели в воздухе, тяжёлые, как свинец, когда послышались шаги. Не просто шаги — ритм. Властный, неспешный, заполняющий собой всё пространство. Он вошёл, и атмосфера в комнате изменилась, сгустилась, как перед грозой. Безупречный в тёмном костюме, он жал руки, касался щёк — безукоризненный, холодный, прекрасный. И потом его взгляд, медленный и неумолимый, нашёл её. Время разом потеряло всякий смысл. Он сглотнул, и это движение горла было таким выразительным, таким медленным, будто он проглатывал горькую пилюлю откровения. Жар хлынул ей в лицо, шею, грудь, окрасив кожу предательским румянцем. В одном лишь жилете, под его взглядом, она чувствовала себя абсолютно обнажённой. Он видел. Видел каждую её тайную мысль, каждый подавленный вздох. Или ей так только казалось? Он совершал ритуал обхода стола, отодвигая стулья для дам с изысканной, почти средневековой галантностью. Проходя мимо неё, он наклонился так низко, что его губы едва не коснулись её уха, и прошептал слова, которые были скорее тёплым ветерком на коже, чем звуком:

«Ты забыла надеть рубашку, сестрёнка»

От этого шёпота по её телу пробежали искры. Но вместо своего места во главе стола он выбрал кресло рядом с ней. Его рука легла на спинку её стула, палец почти касался её плеча. Он заметил, как по её коже побежали мурашки, и в уголках его губ заиграла та самая, опасная, знакомая ухмылка. — Итак, господа, — его голос, уверенный и глубокий, разрезал тишину, — приступим. Переговоры были долгой пыткой под палящим солнцем террасы. Партнёры дотошно искали изъяны. Но Элизабет знобило. Каждое мимолётное прикосновение — его локоть к её, его нога, на секунду коснувшаяся её под столом, — было крошечным электрическим разрядом, от которого вздрагивало всё её существо. Она молчала, наблюдая, как Хлоя — неукротимая, блестящая — громила оппонентов. А он сидел рядом, и его присутствие было густым, сладким ядом, заполнявшим её лёгкие. Когда всё было решено, и гости разбрелись, Элизабет почувствовала, что задыхается. Ей нужен был воздух, свободный от него. Она выскользнула через потайную дверь в старом крыле и пошла по тропинке, ведущей к морю. Вечер раскрашивал небо в нежные, акварельные тона. Воздух был напоён запахом соли и цветущего боярышника. Она подошла к краю причала, обхватила прохладные перила и устремила взгляд в туманную даль, где за горизонтом лежало её прошлое. Англия. Убежище, ставшее тюрьмой. Она тосковала по Парижу всем существом, но страх был сильнее. Страх перед ним. Перед демоном, носящим его лицо и его имя. Больше всего она боялась не его отвержения, а простой, унизительной правды: для него она не значила ничего. Восемь лет, его мир, его правила… Она была лишь случайной помаркой, которую можно было стереть, не оставив и следа. Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как воздух вокруг сгустился, наполнился знакомым напряжением. Не услышала бесшумных шагов по старым доскам. Тёплое дыхание коснулось её уха, заставив сердце остановиться, а потом забиться в бешеном ритме. — Скучаешь? — его голос был тихим, как шорох волны о берег. Он поставил руки на перила по обе стороны от неё, создав из пространства и своего тела идеальную, непроницаемую клетку. Она вздрогнула, но не обернулась, чувствуя, как его тепло проникает сквозь тонкий лён её жилета. Он смотрел туда же, куда и она — в бесконечность, где стирались все границы и запреты. — Замёрзла, — сказал он просто, без вопросительной интонации. Он снял пиджак и накинул ей на плечи. Ткань, несущая его тепло и его запах, обволокла её, как объятие. — Для кого такие подвиги? Для того парижского щенка? — колкость в его голосе была отточенной, но в ней звучала странная, ревнивая нота. Элизабет резко развернулась внутри созданного им круга. Теперь они стояли лицом к лицу, так близко, что она видела мельчайшие золотые искорки в его тёмных глазах, едва заметную тень усталости под ними. — В какие игры ты играешь, Джексон? — её голос звучал тихо, но в нём не было страха. Была усталость, боль и смутная, трепещущая надежда. Он смотрел на неё, и его взгляд, обычно такой нечитаемый, сейчас был открытой книгой, полной противоречий: холод расчётливости и жар чего-то дикого, давно подавляемого. — А в какие игры играешь ты, сестрёнка? — это слово прозвучало уже без прежней язвительной силы. Оно было хрупким, как стекло, за которым бушует огонь. И тогда что-то в ней перевернулось. Отчаяние обернулось дерзостью. Если он испытывал её — она ответит тем же. Не отрывая взгляда, она медленно, почти неосязаемо, начала приближать своё лицо к его. Движение было плавным, гипнотическим. Он замер, его дыхание стало прерывистым, губы чуть приоткрылись, будто готовые принять немой вопрос. В паре сантиметров от них, чувствуя на своей коже тепло его выдоха, она прошептала:

«Я скучала. По этому. По тебе.»

Он сглотнул. Его руки на перилах сжались так, что побелели костяшки. И в этот миг все его защиты рухнули. Он не отпрянул. Он наклонился. Его руки обхватили её талию под пиджаком, притягивая её к себе так сильно, что лён её жилета зашуршал, а их тела слились воедино. Между ними не осталось воздуха, только тепло и вибрация двух сердец, бьющихся в унисон. Он выдохнул, и его дыхание, согретое мятой и желанием, смешалось с её. — Оценил, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой бури. — Как ты… для меня приоделась. До поцелуя оставалось меньше, чем мгновение. Весь мир сузился до точки возможного соприкосновения, до головокружительной пустоты между их губами. И в этот последний, решающий миг, она нашла в глубине души островок ледяной ясности. Резким, сильным движением она отстранилась, вырвалась из его объятий. Скинула с плеч его пиджак и бросила его ему прямо в грудь. — Игра окончена, братец, — бросила она, и в её голосе, впервые за долгое время, прозвучала не боль, а сила. Сила того, кто осмелился подойти к краю и посмотреть в бездну, не упав в неё. Она развернулась и ушла по причалу, не оглядываясь. Но кожей спины, каждым нервом она чувствовала его взгляд. Он прожигал её насквозь. Взгляд, в котором смешались ярость, шок, растерянность и тот самый, дикий, неконтролируемый голод, который она, наконец, разбудила в нём по-настоящему. Они оба стояли на краю пропасти, которую сами же и создали. Но теперь, в наступающих сумерках, под звук далёкого прибоя, она осознала одну простую истину: она больше не жертва и не беглянка. Она стала охотницей. И следующее движение в этой опасной, прекрасной игре теперь было за ним.

***

Час спустя

Время, казалось, замедлилось, пропитавшись медовым светом угасающего дня. Закат был не просто закатом — это был величественный финальный аккорд, полыхающий над долиной. Небо, пылающее расплавленным золотом, пронизывали мазки киновари и нежной, почти стыдливой лаванды. Воздух стал густым и сладким, пахнущим нагретой за день землей, увядающими розами из сада и далеким морем. Один за другим, как призраки, исчезали машины гостей, их красные огни таяли в сумеречной дымке. Элизабет стояла, застывшая в позе безупречного прощания, ее улыбка — хрупкая маска, за которой пряталось полное изнеможение. Где-то внутри, в самой глубине, мелкой дрожью билось осознание: сейчас он подойдет. Сейчас его взгляд снова накроет ее, как тяжелое бархатное покрывало. Она подошла к Хлои и Майклу, собиравшим бумаги под старым, раскидистым дубом, чьи листья отливали темной бронзой в косых лучах. — Могу я кого-нибудь подбросить? — ее голос прозвучал ровно, слишком ровно, как отрепетированная реплика в пьесе, где она давно забыла свою роль. Хлои подняла на нее взгляд, и в ее стальных, обычно таких непроницаемых глазах, на мгновение мелькнуло что-то мягкое, почти нежное. —Спасибо, дитя. Мы на своих колесах. — Она потянулась и, к удивлению Элизабет, поцеловала ее в макушку. Ее губы были сухими и теплыми, а запах — дорогими духами и крепким кофе. — Ты была великолепна. Настоящий боец. Завтра спи. Заслужила. Но в понедельник, — она прищурилась, и в ее взгляде снова вспыхнул знакомый боевой огонек, — я жду тебя с новыми силами. Впереди — настоящая война. Майкл, стоявший рядом, улыбался своей открытой, солнечной улыбкой. —А я скажу, что на тебе балетки смотрятся куда органичнее, чем те доспехи на шпильках, — сказал он, легко наклоняясь и целуя ее в щеку. Его прикосновение было быстрым, дружеским, без подтекста. — Рад, что мир наконец-то повернулся к нам лицом и подарил мне такую… ослепительную коллегу. И вот оно. Она почувствовала это мгновенно, как укол ледяной иглой между лопаток. Взгляд. Не просто взгляд — всепоглощающее, тяжелое присутствие. Она не оборачивалась, но знала: он там. Джексон. Он стоял, прислонившись к массивному косяку двери в главный зал, силуэт его был темным и резким на фоне золотого сияния изнутри. В руке дымилась сигарета, тонкая струйка серого пепла медленно растворялась в розовом воздухе. Он не двигался. Не сводил с нее глаз. И в этой неподвижности была такая концентрация энергии, что воздух вокруг него, казалось, вибрировал. Это была не ревность в ее простом, бытовом понимании. Это было нечто более древнее и опасное — чувство собственности, оскорбленное вторжением. Взгляд охотника, застигнувшего другого хищника у своей добычи. Он видел. Видел поцелуй Майкла. Видел ее улыбку в ответ. И в его голубых, обычно таких нечитаемых глазах, бушевала тихая, холодная буря. Элизабет, сделав над собой нечеловеческое усилие, улыбнулась Майклу на прощание, помахала ему рукой, когда его машина тронулась и скрылась за поворотом аллеи. Хлои уехала следом. Парковка опустела. Остались только два автомобиля: ее черный BMW, и его серебристый Aston Martin, низкий и хищный, похожий на затаившегося зверя в сизых сумерках. И он. Все еще стоявший. Все еще смотрящий. Она развернулась и пошла к своей машине. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом. Его взгляд был физическим грузом на ее плечах, давил на затылок, заставлял спину выпрямляться в струнку. Она села, захлопнула дверь — звук прозвучал как выстрел, отсекая ее от него. Внутри пахло кожей, ее духами и… его запахом. Все еще. Как будто он проник сюда и остался навсегда. Руки дрожали. Она вставила ключ, завела мотор, включила музыку — что-то громкое, электронное, чтобы заглушить тиканье собственных мыслей. Вбила в навигатор адрес дома. Глубокий вдох. И медленно, не глядя в его сторону, тронулась с места, оставляя его и поместье позади. В зеркале заднего вида он уменьшался, превращаясь в темную статую на фоне пылающего замка. Но даже на расстоянии она чувствовала его взгляд. Он прожигал стекло, расстояние, ночь.  —Придурок, — беззвучно прошептала она, когда выехала на пустынную дорогу, петляющую меж холмов. Но в этом слове не было злости. Была усталость. И тревога. Дорога была пустынна и прекрасна. Последние лучи солнца, горизонтальные и ослепительные, пронзали долину, окрашивая все в волшебные, невозможные цвета. Тени от кипарисов ложились длинными, таинственными полосами. Но красота была для нее слепа. Все ее существо было сосредоточено на странной, едва уловимой вибрации руля. Что-то было не так. Машина будто плыла, потеряла свою стальную уверенность. И затем — резкий, оглушительный ХЛОПОК, похожий на выстрел. Машину рвануло в сторону, руль выбило из рук. Мир закружился в калейдоскопе мелькающих деревьев и неба. Гравий взвыл под колесами. Каким-то чудом, на чистом инстинкте, она выровняла автомобиль и вжала тормоз в пол. Двигатель захлебнулся и заглох. Тишина. Глубокая, оглушительная. И в этой тишине — шипение. Злое, непрерывное шипение спущенной шины. И стук. Бешеный, неистовый стук ее собственного сердца, заглушающий все. А потом пришло Оно. Не страх. Не паника. То самое. Древний, леденящий ужас, который жил в ней с пятнадцати лет. Воздух стал густым, как сироп, он не поступал в легкие. Перед глазами поплыли образы: мокрый блеск асфальта под фарами, резкий, пронзительный визг тормозов, который, казалось, разрывал саму ткань мира, едкий, сладковатый запах горящей резины и… тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина после удара. Тишина, в которой не стало слышно дыхания отца. Она выжила. Ее вытащили из того металлического гроба. Но часть ее — та самая, что умела смеяться без оглядки и доверять миру, — навсегда осталась в той разбитой машине под ледяным осенним дождем. Ее начало трясти. Мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. Руки скользили по холодному пластику руля, не находя опоры. Темнота. Холод. И бесконечное, всепоглощающее одиночество. Она зажмурилась, пытаясь отогнать призраков, но они были сильнее, они тянули ее в черную, бездонную воронку памяти. Стук. Твердый, настойчивый, по стеклу рядом с ее головой. Она не реагировала. Была парализована. Потом дверь распахнулась, и в салон ворвалась прохлада вечера, смешанная с запахом полыни, нагретого гравия и… им. Его запах. Сандал, кожа, мужская кожа. — Элизабет. Ее вытащили наружу. Крепкие, сильные руки обхватили ее, прижали к чему-то твердому и невероятно теплому. Его груди. Сквозь тонкую ткань рубашки она чувствовала ровный, мощный стук его сердца. Тук-тук. Тук-тук. Этот ритм был якорем в бушующем море ее паники. —Ты цела? — его голос прозвучал прямо над ее ухом. Низкий, сдержанный, но в нем дрожала какая-то незнакомая, сбивчивая нота. Почти… испуг. Она что-то прошептала, бессвязное, лишь подтверждение того, что она жива. Он отстранился, держа ее за плечи, и его пальцы впились в ее кожу чуть сильнее, чем нужно. Его взгляд, пристальный и быстрый, пробежал по ее лицу, шее, рукам, выискивая следы крови, ссадины. Ничего. Только огромные, полные немого ужаса глаза и бледность, от которой ее кожа казалась фарфоровой. Он отпустил ее, подошел к бесформенной, спущенной покрышке и с силой пнул ее носком дорогого ботинка. — Дерьмо, — выругался он сквозь зубы. И в этом коротком, грубом слове было не раздражение на нее, а ярость на ситуацию, на несовершенство мира, позволившего это случиться. Он открыл багажник. Металлический звук откидывающейся крышки гулко прокатился по тихой долине. Он порылся там, отодвигая какие-то коробки. Безрезультатно. Запаски не было. Он не сказал ни слова. Ни одного упрека. Ни одной колкости о ее непредусмотрительности. Он просто достал телефон, и его голос, ставший вдруг четким и командирским, разрезал тишину: — Да. Заберите BMW. Координаты вышлю. Доставьте в поместье отца. Элизабет не слушала. Она стояла, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать вместе разлетающиеся осколки своей души. Она смотрела в пустоту, туда, где золото заката окончательно тонуло в синей чернильной гуще ночи. Он закончил разговор, посмотрел на нее. Она была похожа на заблудившегося ребенка, маленького и беспомощного в огромном, враждебном мире. Позади, как насмешка судьбы, стоял его «Астон» — безупречный, мощный, готовый к движению. —Пошли, — сказал он просто. Это был не приказ, а констатация единственно возможного выхода. Она не пошевелилась. Стояла, вросшая в землю. — Пошли, Элизабет, — он сделал шаг к ней. Голос стал тверже, но в нем все еще не было злости. Она лишь уставилась мимо него, ее взгляд был пустым и далеким. Он сократил расстояние до сантиметров. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло, видела каждую деталь его лица в сгущающихся сумерках. — Пошли, Лиззи Фрост. Это имя. Это детское, почти забытое прозвище, которое он не использовал с тех пор, как она перестала быть той восторженной девочкой, ударило по ней, как электрошок. Оно ворвалось в ее оцепенение, разорвало связь с прошлым и яростно вернуло в настоящее. Она медленно, очень медленно перевела на него взгляд. В ее глазах, синих и глубоких, как ночное небо, плавали боль, вопрос и беззащитность, которую она так тщательно скрывала годами. И он, видя эту беззащитность и свою собственную неспособность достучаться до нее словами, психанул. Все его выдержка, весь контроль рассыпались в прах. Резким, почти грубым движением он наклонился, закинул ее к себе на плечо и понес к своей машине. Мир перевернулся с ног на голову. — Пусти! Я с тобой никуда не поеду, Фрост! Отпусти! — она забилась в его железных объятиях, но он был неумолим. — Еще как поедешь — сквозь стиснутые зубы процедил он, одной рукой открывая дверь пассажирского. Он попытался усадить ее, но она упиралась, цеплялась ногтями за обшивку дверного проема. — Я останусь здесь! Лучше пешком! Только не с тобой! Он склонился над ней в тесном пространстве салона, пытаясь натянуть ремень безопасности. Его пальцы, большие и шершавые, на миг коснулись обнаженной кожи ее плеча. Прикосновение было кратким, но от него по всему телу побежали мурашки — смесь отвращения и невыносимого, запретного трепета. Его взгляд, в полумраке салона, был ледяным и абсолютно неумолимым. Он пригвоздил ее к месту. — Как вижу, тебе нравится моя фамилия, — прошипел он, притягивая ее ближе, чтобы щелкнуть замком. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, согретое мятой, смешалось с ее прерывистым, испуганным выдохом. В этих сантиметрах висела вся их общая история — боль, тайна, влечение и та пропасть, что они не могли перейти. Она на миг потерялась в этой близости, в этом опасном, головокружительном противостоянии. Он резко отстранился, как будто обжегшись, и вышел, чтобы обойти машину. Сел за руль. Вбил в навигатор новые координаты — движения были резкими, точными. В салоне повисло тяжелое, густое молчание, нарушаемое только тихим гулом систем автомобиля. — Это и моя фамилия, — сказала она в эту тишину. Голос ее был тихим, но каждое слово прозвучало отчетливо, как капля, падающая в бездонный колодец. Он замер. Очень медленно повернул голову. В полутьме его глаза были похожи на угли — темные, но готовые вспыхнуть в любой момент. Потом его губы исказила ухмылка. Не насмешливая, а какая-то горькая, почти злая. —Я рад, — произнес он, и в его голосе она услышала странную смесь триумфа и самоистязания, — что ты носишь мою фамилию. Это «мою» он выдохнул с таким надрывом, будто это было не имя, а клеймо, печать собственности, проклятие и благословение в одном флаконе. То, что связывало их против его воли и, возможно, против ее собственной. От этих слов внутри у нее все оборвалось. Боль, острая и жгучая, пронзила грудь. Она резко отвернулась к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Просто отвези меня домой, — выдохнула она, и в ее голосе дрожали сдерживаемые слезы. Дорога тянулась в темноте. Она не видела пейзажей за окном, только свое бледное отражение в стекле и бесконечную черноту. Гул двигателя был монотонным, почти гипнотическим. И спустя время, возможно полчаса, а может, вечность, сквозь этот гул прорвались слова. Тихие, сказанные так, будто он обращался не к ней, а к самому себе, к ночи, к дороге: — Я тоже скучал. Она не повернулась. Не дала понять, что слышала. Просто тихо спросила в отражение в стекле, в свое собственное искаженное болью лицо: — Мне всегда было интересно… Почему ты ко мне всегда относился так особенно… по-другому? Ответом была долгая, тягостная пауза, в которой был слышен лишь свист ветра за стеклом и ровный звук мотора. — Поспи, — наконец сказал он. И в этом слове не было ни его обычной ехидцы, ни холодности. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость. — Все еще далеко. Она не спала. Она закрыла глаза, но за веками бушевали образы, звуки, воспоминания. Она тонула в них, пока машина не остановилась. Резко, как будто врезавшись в стену тишины. И тогда что-то теплое и неожиданно нежное коснулось ее щеки. Ладонь. Его ладонь. Шершавая от работы, но прикосновение было осторожным, почти робким. — Лиззи. Проснись. Мы приехали. Она открыла глаза. Его лицо было так близко, что она могла пересчитать каждую ресницу, увидеть мельчайшие золотые искры в его карих глазах, тень щетины на резко очерченных скулах. Он не отстранялся. Его дыхание касалось ее кожи. — Ты куда меня привез? — ее голос был хриплым от усталости и напряжения. Она оторвалась от его взгляда и выглянула в окно. И замерла. Это был не их уютный, светлый коттедж в предместье. Перед ней высился современный, строгий особняк из стекла и бетона, его геометричные линии резко вырезались на фоне звездного неба. Панорамные окна были темными и безжизненными, как глаза спящего хищника. Его дом. Его частная территория, куда она никогда не ступала. — Это не мой дом! — в ее голосе прозвучала паника, чистая и неконтролируемая. Ее пальцы лихорадочно заскользили по пряжке ремня. — Отвези меня домой, Джексон, сейчас же! Он не ответил. Ни слова. Просто вытащил ключи из замка зажигания с тихим, зловещим щелчком. Вышел из машины. Его силуэт на мгновение скрылся, а затем его тень снова упала на нее — он открыл ее дверь. Он стоял перед ней, заслоняя свет одинокого уличного фонаря, огромный и абсолютно неумолимый. В его опущенной руке болтались ключи. А в его глазах, в этих темных, непроницаемых глубинах, она прочла нечто окончательное. Решение, принятое не здесь и сейчас, а где-то там, на пустынной дороге, под звездами, когда он видел ее беспомощность и свою собственную неспособность ее отпустить. Игра в уклонения и колкости, в кошки-мышки, в сдерживание и провокации — все это закончилось. Прямо здесь, на пороге его дома. Что начиналось теперь, она не знала. Но от этого неведомого, от его молчаливой, властной решимости, у нее внутри все сжалось в ледяной, трепетный комок. Воздух перехватило. Следующий шаг, следующий вздох, следующее слово — все теперь зависело от него. И она, затаив дыхание, ждала.

***

Она сидела в машине, как скала посреди бушующего моря его воли. Её тело стало крепостью, сознание — неприступной цитаделью. Она не пойдёт. Не переступит порог этого логова, этой хрустальной клетки, выстроенной из его успехов и её старых страхов. Здесь, за этими стенами, ждала не встреча — капитуляция. Чёрт с двумя, чёрт с десятью. Она сидела, сжавшись в комок обиды и неповиновения, как ребёнок, которого силой заставляют съесть ненавистную кашу. А он стоял снаружи, по ту сторону лобового стекла, и смотрел. Его взгляд был не тяжёлым, а… заинтересованным. Игривым. Будто всё происходящее — её паника, её упрямство, этот ночной плен — было лишь очередным, увлекательным раундом. Он привёз её в свою святая святых. В загородную резиденцию, о которой в семье говорили шёпотом, как о месте, где Джексон Фрост существует вне ролей брата и начальника. В дом, в котором когда-то жила та самая девушка. Призрак другой женщины витал где-то в этих стенах, и от одной этой мысли внутри всё сжималось. Она не пойдёт. Она не может. Учёба в Лондоне, эти четыре года — были её Рубиконом. Она перешла его, чтобы никогда не возвращаться к той унизительной зависимости. Ни за что. Пока её разум разрывался от противоречий, Джексон с лёгкостью, почти небрежно, подошёл к своей стороне машины, открыл дверь… но не сел. Он облокотился на стойку, его силуэт вырисовывался на фоне освещённого подъезда. — Долго ты тут собираешься медитировать? — его голос донёсся сквозь приоткрытое окно, окрашенный лёгкой, дразнящей усмешкой. — Я, между прочим, не кусаюсь. Если только не попросишь. Она подняла на него взгляд. В её синих глазах, отражавших свет фонаря, бушевала буря. Она фыркнула, презрительно и резко. — Дай мне ключи. Я сама доеду. Сейчас же. Он не ответил. Вместо этого он плавно опустился на корточки рядом с её дверью, оказавшись с ней на одном уровне. Его лицо было так близко, что она видела, как в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Слушаюсь и повинуюсь, миледи, — паясничал он, имитируя покорность слуги. — Но есть один нюанс… И прежде чем она успела понять, в чём этот «нюанс», его рука метнулась к пряжке её ремня. Щелчок прозвучал громко, как выстрел. А потом мир снова перевернулся. Он, не тратя времени на уговоры, с той же привычной, раздражающей лёгкостью закинул её через плечо, будто она была не взрослой женщиной, а пуховым одеялом. — Отпусти! Джек, ты слышишь?! Отпусти сейчас же! — её крики терялись в ночном воздухе, ударяясь о холодные стены его особняка. Она брыкалась, била его по спине, но его хватка лишь становилась крепче. Он нёс её прямо к массивной стеклянной двери, и с каждым шагом её ярость росла, смешиваясь с унижением. Когда они были уже на пороге, она собрала все силы и изо всех сил толкнула его в грудь. Он замер, на мгновение потеряв равновесие, и тогда опустил её. Но не отпустил. Её ноги коснулись асфальта, но он не отступил. Он поставил её перед собой, лицом к лицу, и его руки легли на её бока, будто направляя марионетку. — Шаг. Ещё шаг, — командовал он тихо, настойчиво, заставляя её двигаться назад, к открытой двери. Она резко остановилась, встряхнув головой. И тогда, переполненная гневом и отчаянием, она развернулась к нему и вцепилась кулаками в его безупречно отглаженную рубашку. Ткань шершавая, тёплая от его тела. Она смотрела ему прямо в глаза, её собственные горели синим огнём. — Отдай мне ключи, Фрост, — выдохнула она, и каждое слово было отточенным лезвием. — Или я разнесу твой этот… стеклянный замок. Он сглотнул. Их взгляды скрестились в воздухе, наэлектризованном ненавистью, обидой и чем-то другим, древним и тлеющим. Один неверный шаг, один лишний вздох — и весь этот хрупкий фарс рассыплется, обнажив ту пропасть, что зияла между ними. Он усмехнулся. Но это была не та, открытая ухмылка. Это была сдержанная, опасная усмешка. — У меня, знаешь ли, волшебный карман, — парировал он в той же ядовито-игривой манере. — Что в него упало, то пропало, Фрост. Он нарочито использовал её фамилию, её же оружие, против неё. И тогда он наклонился. Не для поцелуя. Нет. Его губы оказались в сантиметре от её уха, а потом скользнули к уголку её рта. Его шёпот был горячим и густым, как патока: — А мне… нравится, как моя фамилия смотрится на тебе. Будто ты и правда… моя. Он оттянул слово «моя», вкладывая в него весь груз запретного обладания. Её пронзила молния — стыда, гнева и невыносимого, предательского трепета. — Повторяй себе это как мантру, Фрост, — выдохнула она, чувствуя, как дрожит её голос. — Потому что ничего. Не. Будет. Его взгляд упал на её губы. Задержался. В его глазах промелькнула настоящая, неигровая борьба. Но вместо того чтобы наклониться и стереть все границы одним движением, он… снова закинул её на плечо. На этот раз она уже не кричала. В ней что-то сломалось, погасло. Усталость, тяжёлая и всепоглощающая, накрыла её с головой. Он управлял ситуацией, как опытный кукловод, а она была лишь марионеткой на его нитях. Он внёс её в холл — пространство, залитое приглушённым светом и пахнущее кожей, деревом и чистотой. Поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Всё было чужое, минималистичное, безупречное и холодное, как он сам. Наконец он поставил её на ноги в просторном, полуосвещённом коридоре. Она стояла, не двигаясь, опустив голову, чувствуя, как холодный паркет проникает сквозь тонкие балетки. — Ванная — справа, — произнёс он, и его голос теперь звучал ровно, без намёка на игру или усмешку. В нём была лишь усталая констатация факта. — Полотенца чистые. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл, его шаги тихо затихли в глубине дома. Оставив её одну посреди его территории. Ошеломлённую, разбитую, и до мурашек осознающую, что отступать больше некуда. Игра вбежала в самую гущу. И теперь ей предстояло решить — сдаться на милость победителя или найти в себе силы для последнего, самого опасного контрудара. Но для этого сначала нужно было выжить эту ночь.

***

Четыре с половиной года назад

Это был Париж в его самом щедром, июньском обличье. Воздух вибрировал от смеха и торжества, пропитанный запахом свежескошенной травы в школьном дворе и сладким ароматом шампанского, которое ещё только предстояло откупорить. Выпускной. Море чёрных мантий и белоснежных воротничков, трепещущих на лёгком ветерке, словно крылья молодых птиц, готовых к первому полёту. Софи и Орландо сияли, как два солнца, заливая дочерей волнами безмерной, немного растерянной гордости. Их девочки. Уже не девочки. Эмма и Элизабет стояли рядом, в одинаковых мантиях, но такие разные: Эмма — порывистая, вся в предвкушении свободы, Элизабет — задумчивая, её синие глаза ловили отблески заката на стёклах школьных окон, будто пытаясь удержать этот миг, этот последний день детства. И тогда, сквозь толпу, к ним шагал он. Джексон Фрост. Высокий, уверенный, с двумя огромными, безупречными букетами белых пионов и гортензий в руках. Он только что вернулся из Штатов, и от него ещё веяло энергией другого континента, другого, взрослого мира, в который им только предстояло вступить. Выпускник Стэнфорда, подающий надежды юрист, гордость отца — он был воплощением всего, к чему можно стремиться. И для Элизабет он давно уже был не просто старшим братом. Он был её личным мифом, её тихим, запретным созвездием, на которое она молилась с тех пор, как осознала себя. Он излучал тепло и доброту, но это была доброта свысока, снисходительная и братская. Он вручил букеты, обнял обеих сестёр, поцеловал в щёки. Его губы коснулись её кожи — мимолётное, привычное прикосновение, от которого у неё внутри всё оборвалось и запело. — Мои умницы, — сказал он, и его голос был тёплым, как этот июньский вечер. — Горжусь вами. Эмма, поймав взгляд подруги, сорвалась с места, оставив их вдвоём. Орландо подошёл, положил руку на плечо Элизабет. — Говорят, моя младшая хочет пойти по моим стопам? На юриста? Глаза Элизабет засияли, отразив в себе всё сияние этого дня. —Да! Я хочу быть как ты. Она чувствовала на себе взгляд Джексона. Он смотрел на неё не как на сестру в этот миг, а как коллега оценивает будущего конкурента. Прищурился. — Лиззи, это точно твоё? — спросил он мягко, но с лёгкой тенью сомнения. — Право — это не игра. Это груз. Она нахмурилась, немного задето. — Да, это моё решение. Я хочу этим заниматься. Она хотела добавить: «Хочу быть рядом с тобой», но слова застряли в горле, сладкие и горькие, как неспелая ягода. Точка невозврата наступила неделей позже, в звенящей тишине её неопределённости. Париж, ликуя, жил своей жизнью, а она бродила по дому, как призрак. Эмма уже отправила документы в Лиссабонский вуз на дизайн, её будущее было ярким и понятным. А будущее Элизабет было туманным, как лондонский туман, в который ей предстояло погрузиться. И в этом тумане был только один ясный маяк — он. Её ноги, будто обладая собственной волей, принесли её к его квартире в престижном районе. Она знала, что он недавно расстался с девушкой. Сердце её, предательское, билось надеждой, которую она боялась признать. Он открыл дверь. От него пахло дорогим красным вином и вечерней усталостью. Он был в простой белой футболке, волосы слегка растрёпаны. Увидев её, удивлённо приподнял бровь. — Лиззи? В такой час? Она пришла за советом. За каким-нибудь, любым. Но слова, которые она репетировала по дороге, рассыпались в прах, едва она увидела его таким — неидеальным, человечным, близким. Он болтал, наливая ей вина, рассказывая что-то о работе, о планах отца. Его голос был музыкой, а вино — жидкой отвагой. И под их воздействием стены внутри неё рухнули. Она сама его поцеловала. Резко, неловко, отчаянно. Мир сузился до точки соприкосновения губ. Он замер от шока. А потом… потом что-то в нём дрогнуло, сломалось. Может, одиночество, может, вино, а может, та искра, что он так тщательно тушил в себе годами. Он ответил. И ситуация, как спущенная с цепи, вырвалась из-под контроля. Вечер, начавшийся с неловкого визита, закончился в его кровати, в полумраке, под шум парижской ночи за окном. Она лежала, слушая его ровное дыхание, и понимала всё. Он спал. А она была разбита. Это не было взаимностью. Это было слабостью мгновения, случайностью, ошибкой. Для него — возможно, лишь эпизодом. Для неё — концом и началом всего. Стыд, острый и жгучий, поднялся внутри, смешавшись с восторгом и болью. Это было неправильно. Отвратительно. Грешно. На цыпочках, как вор, она улизнула из его квартиры на рассвете, унося с собой запах его кожи на своей и осколки своей души. В тот же день, на первом же самолёте, она сбежала в Лондон. Бежала от него, от себя, от правды, которая жгла изнутри. Она должна была забыть. Выжечь эту детскую, нелепую, преступную влюблённость. В Оксфорде она пыталась. Встречалась с мальчиками — умными, красивыми, весёлыми. Но их прикосновения были просто прикосновениями. Их поцелуи не оставляли шрамов на душе. Она пыталась переключиться, утонуть в учёбе, в новой жизни. Но любила она только его. Отчаянно, безнадёжно, как дышат — не замечая, но не имея возможности остановиться. И однажды, в сером оксфордском дворике, за чашкой чая, ей показалось, что в толпе студентов она увидела те самые голубые глаза. Ледяные, пронзительные, на мгновение прикованные к ней. Сердце остановилось, а потом забилось, как бешеное. Она вскочила, опрокинув стул. Но когда она снова посмотрела, там была лишь чужая спина, растворяющаяся в тумане. Мираж. Продукт её больной, измождённой тоской фантазии. Он не писал. Не звонил. Его не могло быть здесь. Это был призрак её вины, её неутолённой жажды. Закрыв глаза, она глубоко вдохнула холодный английский воздух и побежала за друзьями на лекцию, пытаясь убежать от самой себя. Но позже, ночью, в тишине своей комнаты в колледже, когда город засыпал, образ тех глаз возвращался. Они снились ей. В кошмарах, где он смотрел на неё с холодным отвращением, и в смутных, сладких грёзах, где этот взгляд был наполнен тем самым, о чём она не смела и мечтать. Голубые глаза Джексона Фроста стали её проклятием и её наваждением. Они преследовали её. И она понимала, что бегство не удалось. Она увезла его с собой. В самое сердце.

***

Загородный дом Фроста. Ночь

Вода была горячей, почти обжигающей, смывая с кожи пыль дороги, холодный пот страха и липкий след его властных прикосновений. Она сидела в глубине ванны, пока вода не стала прохладной, пытаясь утопить в ней не только тело, но и мысли — острые осколки сегодняшнего дня. Закат на причале, его руки на её талии, шипение спущенной шины, детский ужас, всплывший из глубин памяти, и его голос, назвавший её «Лиззи Фрост». Она отгоняла всё, пока разум не стал чистым, пустым и беззащитным, как тело, завёрнутое в огромное, пушистое полотенце цвета слоновой кости. Вышла она тихо, на цыпочках. В спальне, залитой приглушённым светом бра, сидел он. Джексон. Откинувшись на гору подушек, он что-то печатал в телефоне, свет экрана выхватывал из полумрака резкую линию его скулы, сосредоточенный изгиб бровей. Услышав шорох, он поднял взгляд. И замер. Телефон беззвучно соскользнул на шёлковое покрывало. Она стояла на пороге, закутанная в полотенце, из-под которого выбивались влажные пряди волос цвета спелой пшеницы. Капли воды, как бриллианты, скатывались по ключицам, исчезая в тени между грудей. Она была лишена всей своей дневной брони — костюмов, шпилек, холодного взгляда. Только кожа, румянец от горячей воды и огромные, тёмные в полумраке глаза. Он сглотнул. Звук был грубым, громким в тишине комнаты. Элизабет сделала шаг вперёд. Не робко, а с тихой, хищной грацией лисы, вышедшей на охоту. Остановилась в шаге от кровати, так близко, что он чувствовал исходящий от неё влажный, чистый запах мыла и тепла. — Нравится то, что видишь? — её голос был низким, чуть хриплым от пара, и в нём вибрировала опасная, почти незнакомая нота. Он не ответил. Медленно, как во сне, поднялся с кровати. Он возвышался над ней, и его тень накрыла её целиком. В его глазах бушевала буря, в которой смешались шок, признание и тёмный, всепоглощающий голод. Без слов, с почти ритуальной медлительностью, он протянул руку к спинке стула, где висела его футболка — простая, белая, из тончайшего хлопка. Снял её, аккуратно сложил и протянул ей. — Надень, — сказал он, и это было не предложение. Это был мягкий, но не допускающий возражений приказ. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, пробуравил её насквозь, будто ища под полотенцем ту самую девчонку, которую он знал, или ту женщину, что только что бросила ему вызов. Потом он резко развернулся и исчез в дверях ванной, оставив её одну с тканью в руках, пахнущей им — сандалом, кожей и чем-то неуловимо мужским. Она надела футболку. Ткань была прохладной и шершавой, она свисала с её плеч, достигая середины бёдер, делая её одновременно уязвимой и бесконечно соблазнительной. Вышла бродить по дому-крепости. Гигантская, сверкающая сталью и мрамором кухня, в которой, казалось, никогда не готовили. Библиотека с книгами в одинаковых тёмных переплётах, пахнущая старым деревом и пылью. Кабинет — царство стеклянных столов, чёрных экранов и абсолютного порядка. Комнаты-призраки, пустые и белые, будто ждущие, когда их наполнят жизнью. Это был не дом. Это была идея дома, воплощённая им по своему чертежу — безупречная, холодная, контролируемая. Вернувшись в его спальню, она нашла на его туалетном столике массивную серебряную расчёску. Села перед зеркалом в тяжёлой раме и начала медленно расчёсывать свои влажные волосы. Каждое движение было медитативным, успокаивающим. В отражении она увидела, как за её спиной открылась дверь ванной. Он вышел. На нём было лишь одно полотенце, низко завязанное на узких бёдрах. Капли воды сверкали на его мощном торсе, на тёмных волосах на груди. Мускулы играли под кожей при каждом движении. Он был воплощением необузданной, первобытной мужской силы. Он заметил её взгляд в зеркале. — Нравится то, что видишь? — бросил он ей, возвращая её же слова, и в его голосе зазвучала лёгкая, торжествующая усмешка. Она зажмурилась, как ребёнок, который думает, что если закрыть глаза, то и тебя не увидят. От этого он рассмеялся — коротко, глухо. Звук его смеха заставил её кожу покрыться мурашками. — Как будто ты не видела меня голым, — проворчал он, направляясь к шкафу. Шорох ткани, звук застёгивающихся брюк. — Молчи, — процедила она сквозь зубы, всё ещё не открывая глаз. Она чувствовала его приближение. Не слышала шагов, но ощущала, как воздух в комнате сгущается, как электрическое поле перед грозой. Он шёл медленно, не спеша, как хищник, уверенный в своей добыче. Она почувствовала тепло его тела у себя за спиной, ощутила его дыхание на своей шее. Она развернулась, но глаза не открыла. Было темно и безопасно. — Открой глаза, Лиззи, — его голос прозвучал тихо, очень близко, почти у её губ. — Это всего лишь я. Она медленно подняла ресницы. Он стоял прямо перед ней. Опасно близко. Наэлектризованное расстояние в один вздох. На нём были простые серые спортивные брюки и та же белая футболка, что и у неё — его футболка. В её памяти с болезненной ясностью всплыла та ночь. Его квартира в Париже. Тот же полумрак, то же головокружительное напряжение. Но тогда инициатива была в её руках. Теперь — в его. Он был кукловодом, а она — марионеткой на его нитях. Он медленно поднял руку. Большой палец подцепил её подбородок, заставив поднять лицо ещё выше. Она не сопротивлялась. Не могла. Она была слаба перед ним. Всегда. Её броня, так тщательно выстроенная за четыре года, рассыпалась в прах от одного его прикосновения. Он потянул её к себе. Они парили в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, согретое мятой, смешивалось с её. — Мне нравится, как моя футболка сидит на тебе, — прошептал он. И в этих словах не было комплимента. Было напоминание. Ты в моей одежде. Ты в моём пространстве. Ты в моей власти. — Джек, хватит, — её протест был слабым, почти беззвучным. Он не отпускал. Его взгляд, томный и тяжёлый, скользил по её лицу в полоске лунного света, будто он изучал драгоценность, которую только что приобрёл. —Ты изменилась, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала странная смесь удивления и одобрения. — Не могу сказать о тебе того же, — бросила она ему в ответ, пытаясь найти в себе хоть каплю дерзости. — Фрост, правда, пусти. Давай спать, — попыталась она через несколько мгновений тягостного молчания. Но его пальцы лишь сильнее сжали её подбородок. Большим пальцем он задел губы. Желание вспыхнуло мгновенно. Тогда она решилась на отчаянный ход. Нужно было сломать его доминирование, перехватить инициативу. Не открывая глаз, она наклонилась вперёд и коснулась губами его подбородка. Там, где начиналась щетина. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него он вздрогнул, будто его ударили током. Ему потребовалось всего пару секунд, чтобы взять контроль обратно. Но это уже был не холодный, расчётливый контроль. Это был взрыв. Он притянул её к себе со свирепой, животной силой, не оставив ни миллиметра пространства для мысли. И поцеловал. Не как тогда, в Париже — с удивлением и долей нерешительности. А жадно, властно, безжалостно. Одна его рука вцепилась в её шею, пальцы вплелись в её ещё влажные волосы, другая обхватила талию, прижимая её к себе так, что она чувствовала каждый мускул его тела. Он пил её, как утопающий — глоток воздуха, а она тонула, тонула в этом вихре, в этом сладком, запретном безумии. Мысль, острая и ясная, пронзила туман сознания: Он не отпустит. И тогда, движимая инстинктом самосохранения, она укусила его. Не сильно. Но достаточно, чтобы он почувствовал. Он резко оторвался. На его нижней губе выступила капелька крови, тёмная, как рубин, в лунном свете. Он не разорвал зрительный контакт, его глаза горели каким-то диким, первобытным огнём. Он провёл по губе большим пальцем, смазав кровь, и не сводя с неё взгляда. Потом, одним быстрым движением, он схватил её, поднял на руки и повалил на широкую кровать. Накрыл с головой тяжёлым, прохладным одеялом. — Спи, — бросил он отрывисто, и в его голосе снова появилась привычная, железная командирская нота. Она зажмурилась, делая вид, что подчиняется. Через мгновение он лёг рядом, отвернувшись. Но через минуту его рука протянулась в темноте, обвила её талию и притянула к себе, прижав спиной к своей груди. Его губы коснулись её мочки уха. — Я знаю, что ты не спишь, — прошептал он так тихо, что это было скорее вибрацией в её костях, чем звуком. — Это… не было ошибкой. Я по тебе… очень скучал. Потом он замолчал. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким. Он уснул, не отпуская её. Она пролежала так ещё полчаса, затаив дыхание, слушая стук его сердца у себя за спиной и бешеную какофонию своего собственного. Потом, с бесконечной осторожностью, словно разминируя бомбу, она выпуталась из его объятий. Спустилась вниз по лестнице, сердце колотясь где-то в горле. Нашла его ключи на массивной консоли в прихожей. Выскользнула наружу, в холодный, предрассветный воздух. Машина завелась с первого раза. Когда она выезжала за ворота его поместья, её охватило острое, почти физическое чувство дежавю. Она снова бежала. Как тогда, на рассвете в Париже. Но теперь было хуже. Теперь она увозила с собой не просто стыд и боль. Она увозила на своей коже память о его губах, о его руках, о его шепоте в темноте. Места, которых он касался, горели, будто отмеченные невидимым клеймом. И вместе с ними горела она сама. Не осколком, не тенью. А женщиной, которая наконец поняла: от своего демона не убежать. Его либо приручишь, либо сожжёшь дотла. Или он сожжёт тебя.