и города, где арсу места нет

если бы ты был городом, я бы назвал петроград

      Что-то цепляет постоянно: то лекция, где рассказывают про связь числа пи и сталкивающихся блоков, то чья-то история, увиденная в сети, то какой-то музыкант на улице.       Расстояние — да, шутка, и Арсений никогда не ценил путешествия по планете, а тем более по стране, потому что фигня это все по сравнению со Вселенной; но сейчас, пока Антон шарится с документами и встречами по Питеру, он сидит на гранитной набережной, покачивая ногами над волнами и смотрит на закат: а он малиновый, яркий и как будто вечный — из-за мелкого моросящего дождя жара практически не ощущается, цвета становятся все насыщеннее, а время чуть замедляется, вот-вот остановится будто.       Люди галдят за спиной, останавливаются, чтобы заснять небо, а Арсению хочется это оставить только на главном носителе, который в последнее время ценится все меньше — в памяти своего мозга. Увидеть глазами, как будто выжечь это себе на подкорке и никогда не пересматривать больше; другим показывать не обязательно, и передать можно будет лишь словами, если им повезёт оказаться подобранными. Сейчас у Арсения нет никаких слов, и он не знает, как будет подбирать их в будущем, но это проблема будущего Арсения.       Так-то этот закат для него останется только в сознании.       Рюкзак давит на плечи немного смущающей тяжестью от термосов — они с вином, и это почему-то ощущается, будто Арс еще школьник, и будто алкоголь ему запрещён, но он все равно покупает где-то в ларьке, а потом боится, что его остановят, чтобы проверить; только вот давно он не школьник, да и вино это не покупал, потому что оно домашнее; оно восхитительное, сладкое до ужаса, фруктовое, и Арсению не терпится его отпить, но хочется сделать это с Антоном. Попов ждёт, но не даёт себе посмотреть на часы, потому что Антон сказал, что напишет, как освободится; поэтому знание времени совершенно не обязательно. А если можно не знать что-то такое, что только мешает или лишний раз тормошит сознание, то зачем это узнавать? Это даже не остросоциальный вопрос, это даже не требует мнения или выводов. Никаких дальнейших рассуждений и мыслей это не даст, так что, действительно, зачем? Ни к каким выводам Арсений не придет, если сейчас узнает время. Арсений почесывает руку, но не переводит взгляда на экранчик на запястье.       Всему своё время, так? И сообщению Антона тоже.       Но это самое время вдруг не собирается останавливаться, как это обычно бывает в таких ситуациях: оно идёт своим ходом, потому что люди вокруг идут каждый в своём темпе; оно идёт своим ходом, потому что Нева продолжает течь со своей скоростью; оно идёт своим ходом, потому что дождь не прекращается, мерно отсчитывая секунды, вымачивая собой волосы и одежду Арсению; оно идёт своим ходом, потому что его можно через это все почувствовать: не эфемерное движение чисел на таком же эфемерном экране, а вполне осязаемое, настоящее, близкое.       Время вымачивает в себе, время даёт настояться вину, время добавляет морщинок вокруг глаз, которые у Антона и многих других расцветают от каждой улыбки, время лечит, время убивает, время делает своё дело, не обращая внимания ни на кого; казалось бы, оно единственно для всех, но ведь для каждого своё.       Арсению кажется, что время всегда хорошее.       Сидеть не хочется, и он решает идти — толпа мерно ведет его к стрелке Васильевского острова. Кого-то Арсений обгоняет, от кого-то отстает, потому что у всех свой темп, и время у всех разное, несмотря на одинаковые циферки на запястьях или в карманах. Под Ростральными колоннами все так же танцуют люди — это что-то такое невыносимо вечное, потому что сколько Арсений слышал и видел этот город, всегда кто-то обязательно тут танцует.       Он опирается на гранитный бортик: некоторые люди в парах двигаются под музыку, некоторые так же, как Арс, наблюдают за этим, кто-то проходит мимо, кто-то оглядывается, а кто-то несётся вперёд, не замечая никого. Почти все на своих двоих: немногие на самокатах или летучках. В центре Санкт-Петербурга остаётся постоянный флёр чего-то непоколебимого и вечного, и будто при всем движении времени, люди не дают этому месту слишком уж осовремениться; если не всегда, то хотя бы в такие моменты: когда закат, дождь, тепло.       Часы на запястье выбивают из мыслей своей вибрацией, и Арсений на автомате переводит экран на мелкую проекцию.       Арс, я на перекрёстке Невского и Адмиралтейского, ты где?       Арсений в ответ молчаливо кидает местоположение и глубоко вздыхает: считает до трех.       Раз — он живой, он дышит, он видит, он чувствует, он чует, он ощущает.       Два — он не один, он нужный, он любимый, он свой.       Три — Антон будет через пять минут.       Пять минут: это сколько? За это время можно перевернуть жизни, можно написать несколько абзацев, можно приземлиться на Землю, можно дождаться закипания полного чайника, можно заснуть, можно зачать ребенка, можно перестать быть живым. А можно сделать ничего. Хотя как? Даже лёжа на кровати делается лежание на кровати — не делать ничего тоже значит делать что-то. Пятиминутка пятиминутке рознь, и важнейшей может оказаться любая.       Арсению кажется, что не было ещё в его жизни пяти минут длиннее и одновременно короче этих. Высоченная фигура Шастуна виднеется ещё на Дворцовом мосту: тот рыбкой лавирует в толпе. Арсений думает, что темп шастуновского времени выше его собственного в данный момент; Антон это время, эти пять минут, скорее всего едва осознал — Арсений пропустил через себя насквозь.       — Обычно я ненавижу своих профессоров, когда сдаю документы всякие, но тут они смилостивились, чисто отчёт послушали и без доебов, и без кучи вопросов. — Антон встаёт напротив Арсения всего в нескольких сантиметрах.       — Не сказали, куда летишь дальше?       — Сказали. Расскажу, но попозже.       Они едва не касаются носками обуви, Антон мог бы сейчас коленом раздвинуть ноги Арсения, чтобы оказаться как можно ближе и обнять его. Арсений бы обязательно прижался сильнее в ответ, чтобы спрятать лицо куда-то в плечо.       Но в итоге Антон лишь садится рядом на бортик и берет Арса за руку.       И держит он крепко.       — Ну что, по вину? — наклоняет голову Шастун.       Вино — время. Время — вино.       Арсений заторможенно кивает, скидывая рюкзак со спины. Антон сам к нему тянется, чтобы открыть и выудить термосы, отдаёт красный Арсу, а себе берет серый.       — За прогулку, — говорит и чокается, и Арсений едва успевает на Антона реагировать: темпы их времён ещё не синхронизировались, а городской — питерский! — сбивает с толку. Антона он явно сейчас затормаживает, а Арсения как-то наоборот — ускоряет.       — За поездку.       И оба отпивают.       Вино совсем не терпкое, от сладости едва не сводит зубы на первых секундах — все как Арс и любит. Он знает, что алкоголь даст в голову уже после пары глотков, потому что это то, как его организм работает — пьет он редко, хмелеет почти сразу, но и трезвеет тоже быстро. Все в нем работает четко и по плану, и это неожиданно хорошо, потому что в такой момент действительно не хватает небольшой неясности разума, хотя обычно Арсений не любит ощущать бессознательность своего существования.       Арсений не фанат алкоголя, но тут Антон, с которым можно себе это позволить, и которым, на самом деле, кроет даже сильнее, чем непонятным количеством градусов в вине. Антон такой же домашний, вкусный и любимый. У него сейчас губы, наверное, сладкие — поцелуи были бы такие же; ещё чуть-чуть винные, немного сигаретные и долгие.       Но это все — дома. Почему-то такие вещи имеют смысл только наедине: сейчас вместо долгих поцелуев такие же долгие взгляды. У Антона глаза зелёные — этого не видно, но это ясно, потому что именно зелёные глаза лучше всего впитывают в себя окружающее освещение. И у Антона они сейчас отдают оранжевым.       Краснота заката постепенно сходит на нет, отдавая бразды правления недолгим июньским сумеркам. Самый расцвет белых ночей — сегодня не будет полностью темно. Антон тянет Арса за собой.       — Пройдёмся? — и Арсений соглашается.       Он, на самом-то деле готов согласиться на все, что Антон сейчас предложит. Вино делает своё дело, и в бёдрах уже начинает покалывать от алкоголя, а тёплая рука Антона едва ли помогает мыслить трезвее. Арсений сейчас, наверное, полностью капитулирует: он и до этого не особо оборонялся, давая Антону своим космическим ветром сбить его с ног, но сейчас снимает все свои границы. Позволяет чувствам взять контроль — впервые в никогда.       Всему своё время, да? Время любить и время ненавидеть.       Они смеются, как дураки, пока Антон ведет Арсения куда-то за собой. Попов замечает — люди вокруг идут в основном быстрее, но никто ничего не говорит, может быть что-то и думают неприятное, но в итоге просто обгоняют. Шастун решает остановиться возле Эрмитажа, и Арсений Антона обнимает — не выдерживает. У обоих термосы пусты наполовину, и Арс предлагает пока убрать в рюкзаки; ещё успеют допить. Закат уже попрощался со всеми последними рыжими и розовыми лучами. Арсений уверен, что запомнит его лучше, чем что либо до этого.       Шастун тянет Попова в сторону Дворцовой. Без разницы куда, главное идти; главное с Антоном, главное держаться за него.       Ближе к арке — очередной уличный музыкант. Издалека едва слышно, и сначала скорее просто видно толпу, но подходя ближе Арсений начинает разбирать слова:       — Если бы меня тогда спросили, где я буду через десять лет, — песня знакомая, старая до жути, но хорошие вещи не забываются: к тому же из-за Антона, оказавшегося ценителем музыки начала конкретно двадцать первого века, Арсений прекрасно узнает ее.       Вокруг парня стоит небольшой полукруг людей, но места много — у Арсений в голове окончательно бьет в набат алкоголь, а ноги тянутся танцевать. В голове тяжесть, а за живот словно на воздушных шарах поднимает в воздух — но Арсений пока держится крепко. Он делает шаг, но ноги слегка ватные, и он почти запинается —       окей, не совсем крепко.       Антон мысли как будто читает:       — У меня отвратительная идея, хочешь со мной? — он горячо шепчет на ухо Арсению, и не дожидаясь ответа тянет того за собой вперед.       Арсений поддаётся, а когда Антон разворачивает его в каком-то долбанутом пируэте, то наконец перехватывает взгляд Шастуна — у того в глазах беснуются пресловутые черти, а руки привычно влажные, и это Попова это держит якорем в реальности.       — Что мне делать? — Антон сразу начинает какие-то движения, а Арсений узнает этот танец — именно его они учили с Шастом на том танцевальном марафоне — и в итоге на автомате повторяет то, что помнит.       — Импровизируй, — Антон отталкивает Арсения на вытянутую руку и снова притягивает к себе. — Импровизируй, Арсений.       И смеётся.       Антон пьяный, Антон счастливый, Антон любит; он кружит Арсения в танце, и они вытворяют что-то невозможное: они танцуют, танцуют, губами повторяют текст песни, и им вообще без разницы кто вокруг.       Мир сужается до музыканта, в час ночи играющего Коржа на Дворцовой, полоски света над горизонтом и тёплой руки в ладони — и пусть невзгоды унесут лишь нас с тобой.