Любовь со смесью холода и перца

            «Ван Мин» — обитель тихого гомона разговоров, искушающих запахов и тепла. Всех, кто понимают настоящую ценность не столько вкусной пищи — её в том числе — а чувства особенного момента. Чувства, за которое, какая жалость, приходится платить не маленькую сумму.       Не удивительно, что это один из самых популярных — и дорогих — ресторанов во всем Ли Юэ.       Син Цю тут бывал не то чтобы редко. Скорее, те разы не отпечатались в памяти; растворились среди бледных строк проходных книг, которые он читал, будучи здесь.       Потому что не интересно. Потому что не было никого, кто сделал бы момент особенным.       По крайне мере так было тогда, когда он посещал «Ван Мин» в одиночестве.       Син Цю признает — Сян Лин готовит великолепно, даже если количества специй хватит, чтобы растопить Снежную или, как минимум, Драконий хребет. Он туда, конечно, ни разу не ходил, да и не горел желанием — слишком холодно. Но картина, в которой специи Сян Лин тонким слоем покрывают заснеженные вершины, а те медленно, словно разъедаемые смертельной кислотой, тают, рисовалась в голове сама.       Иногда он мыслил настолько нестандартно, что даже по-детски. Так Син Цю не думал, но говорили другие.       Он подцепляет палочками кусочек мяса, вкусно блестящего от острого соуса и щедро украшенного семечками кунжута, и положив его в рот, почти что мучительно мурчит от удовольствия.       Чун Юнь с ужасом смотрит на чужую тарелку, благодаря всех богов за то, что это приходится есть не ему.       Ведь иначе никакой экзорцизм и вера в добро не спасли бы его от ожога внутренних органов. И это в лучшем случае.       Здесь, в помещении, тепло и желтовато-золотой свет лениво очерчивает силуэты лиц посетителей; а вот там, на улице, в гавани Ли Юэ, где мириадами алмазных звёзд сыпятся фейерверки, радостно трещат и звенят в небе — все дышит ночной свежестью и прохладой.       Праздник морских фонарей. Чем не причина прийти в эту особенную ночь сюда?       По крайне мере, это звучало как хороший предлог.       На поверхности содержимого бокала отражаются искры за окном — красно-синие фейерверки, яркие цвета. Чун Юнь наблюдает завороженно, Син Цю же с вежливой улыбкой и чем-то озорным глубоко внутри солнечных глаз. — Мне кажется, если повернуть голову, то там смотреть на салют будет удобнее. — Насмешливо прищуривается, и Чун Юнь не замечает, как вздрагивает. — Я знаю, но...       И не находит что ответить.       Неловко — начинать словесную перепалку с Син Цю последнее, в чем можно одержать победу. Пустое дело, заведомо проигрышное. И, к стыду юного экзорциста, значения не всех слов, которые использует его друг, он знает.       Выпив залпом янтарный яблочный сок с горьковатым привкусом, он вытирает его остатки большим пальцем с губ и ведёт плечом. Син Цю усмехается и прикрывает глаза.       Сян Лин подходила ещё несколько раз, жужжащей пчелкой спрашивая, что им понравилось, что нет. Смотреть на то как Син Цю говорил с ней без малейших издевок, легко соглашаясь и хваля работу, было как минимум странно. Поддержать разговор, к его огорчению, не получалось.       Выпив ещё один стакан сока, он почти что обиженно сморщил нос.       То, что что-то пошло не так, он замечает только когда комната перед глазами начинает кружиться, а охлажденный сок имеет явный терпкий привкус алкоголя.       К сожалению, он слишком занят своими мыслями, чтобы понять это.       Син Цю прощается с Сян Лин, и возвращаясь взглядом к юноше напротив, умиленно улыбается.       Право слово, сяо-Юнь такой милашка с этим румянцем и подернутыми поволокой глазами. Неужели и правда не заметил что пил вино?       Это задумывалось как простая шутка — ну попробует, ну выплюнет или поворчит. Но нет же. Какая сокрушительная невнимательность. Тем не менее, Син Цю так нравилась эта ситуация, что даже не хотел, чтобы она прекращалась.       Ну как тут удержаться, право слово? Тем более, все было под его контролем.

***

      Пожалуй последние пару раз и правда были лишними.       Ну хорошо.       Возможно Син Цю стоило остановиться в своем розыгрыше, когда алкоголь и сок плескались в бокале друга поровну, а не когда от сока осталась только одна несчастная строчка в заказе.       И Син Цю признает свою вину, ладно?       Поэтому и тащит друга через всю Пристань к себе домой. Немного неуклюже — он уступал Чун Юню если не в силе, то в комплекции — но так, как мог. Не на руках, как принцессу, конечно же, а на спине. Пусть у юного экзорциста останется хоть кроха собственной гордости, которую тот так защищал.       Ну не мог же он бросить расплывшегося лужицей, словно тающее мороженое, друга? Звучит как аргумент, чтобы ему не высказали все, что думают чуть позже.       Переступив порог своего дома, выдыхает облегченно. Страх завалиться вместе с другом на грязной безлюдной улице, так и не дотащив его до безопасного места, тихо улетучивается и юноша уже увереннее шагает к собственной кровати, чтобы аккуратно уронить на нее Чун Юня. Насколько это возможно ввиду всех обстоятельств.       Тот, кажется, уже спит, трогательно причмокивая губами. Спокойное, пока еще по-мальчишески изящное лицо, кажется таким умиротворённым, что парень не сдерживает на лице заботливой улыбки.       Все-таки, стоит принести воды — наверняка ведь по пробуждению кое-кому потребуется. Мечник разворачивается и намеревается уйти, как... — Останься... — Тихо звучит голос экзорциста. Настолько тихо, что Син Цю на мгновенье сомневается — не выпил ли по-случайности сам того вина и не ловит ли теперь галлюцинации. Но вместе с тем на его запястье смыкаются холодные пальцы; юноша может поклясться, что это все не сон, не наваждение. Потому что волнительный холодок проникает под кожу, вызывая табун маленьких мурашек разрядом молнии вдоль позвоночника. — Син Цю, не уходи.       Мечник оборачивается удивлённо — Чун Юнь крепко сжимает его руку. Мгновение назад казалось, что тому едва хватало сил, чтобы держаться на его спине и не свалиться. Тяжелый алкоголь все ещё не выветрился из крови и пелена опьянения мутной поволокой покрывала голубые глаза. — Я не ухожу, Юнь-Юнь, — срывается с губ ласковая насмешка, а друг кажется сейчас до головокружительного очарования и сжатия чего-то непонятного в груди открытым. Цепляется за него, поджимая губы, и кажется, что настроен никуда его не пускать. — Не знал, что ты боишься спать один. — Я не боюсь. — Морщится красивое лицо. Светлые брови хмурятся, а глаза обретают острую ясность. Не знай Син Цю сколько этот юноша по-глупости влил в себя алкоголя, мог бы поверить, что почти трезв. — Я хочу с тобой...       Задуматься о том, чего экзорцист хочет с ним, парень не успевает — друг тянет его на себя слишком сильно, для того, кто даже не мог удержать себя на ногах.       Стены шатаются и Син Цю не самым изящным способом падает. Больше от неожиданности, нежели действительно от силы чужих рук, отталкивается от кровати и поднимается на локтях; давит в себе удивленный вздох, когда друг тянется к нему всем телом.       Аккуратно и трепетно, словно касаясь хрупких крыльев бабочек, Чун Юнь ведёт одними подушечками пальцев по бархатной коже его лица. Мечник замирает, не в силах отвести очарованного взгляда от робких голубых — точно весенний лед — глаз напротив. — Я люблю тебя, Син Цю... — слетает на выдохе с губ Чун Юня. Он тянется, льнет к другу, к единственному теплу его поросшей инеем и бесконечным холодом жизни, и хмурится, когда откровение, подобно хрупкому хрусталю, жестоко разбивается о глухую тишину, а мечник испуганно вздрагивает и отстраняется.       У Син Цю почему-то кружится голова; он бесшумно хватает губами воздух, и не может поверить в услышанное. Подавляемые годами дружбы робкие, белые — цвета первого снега — бабочки расправляют тонкие крылья, а старая, закостенелая влюбленность рвется изнутри. Вот только светлая трепещущая надежда встречает пьяную поволоку любимых глаз, и парень душит ее на корню. — Ты пьян, Юнь-Юнь... — Болезненно и щемяще-нежно Син Цю улыбается; сожалеюще не смеет отвечать что-то более. Принимать за правду пьяные бредни слишком страшно — он боится позволить себе поверить в это и жестоко обмануться. — Люблю тебя, — Чун Юнь будто и не слышит его; ластится, жадный до тепла, цепляясь за тонкую шею друга и тянет с силой на себя. — Люблю, — Все также уверенно шепчет в самые губы, обдавая Син Цю терпким запахом выпитого алкоголя, пока тот и двинуться не смеет, ошеломленный.       Втягивает жадно кислород в лёгкие, когда чувствует на своих губах жаркое дыхание. Чун Юнь льнет к нему в поцелуе, мягкими, удивительно тёплыми губами, прижимаясь к его собственным — сухим и потрескавшимся.       Син Цю давится воздухом, чувствуя как от почти смазанного прикосновения сердце ускоряется в сто крат, пускает кровь течь по венам раскаленной магмой, распаляя трепетную юношескую любовь.       Он сдается.       Даже не пытается сопротивляться — слишком долго таил в себе эти чувства, слишком усердно их подавлял.       Обхватывает руками Чун Юня за сильные плечи, обнимает, прижимая ближе к своему телу, и отвечает на поцелуй.       У юного экзорциста из груди вырывается тихий стон, когда чувствует на губах нетерпеливое прикосновение и трепетно открывает рот, позволяя жаркому языку проникнуть внутрь. Расслабляется, чувствуя как Син Цю задает тон, заигрывая с ним и дразнясь. — Люблю, — повторяет, как в бреду, только больше опьянённый поцелуем. И Син Цю верит. — И я люблю. — Признается тихо, с легким смешком, всего на мгновение прервав поцелуй.       Слова примерзают к остывшему воздуху, отпечатываясь на подкорке сознания обоих, звенят в ушах. На какое-то мгновение мечник и сам не может поверить в сказанное, но глядя на по-наивному трепетное лицо Чун Юня, повторяет снова. Увереннее. — Люблю. — Произносить это вслух странно; кажется, что вместе с этим звуком стирается ранее нерушимая грань.       Они льнут друг другу, покрывая тела и лица влажными поцелуями. Срывают с себя одежду, роняя ее вокруг, и забвенно отдаются страсти друг в друге. — Любовь... — вспоминая Син Цю впечатлившие его строки давным-давно прочитанной книги, он кусает губу задумчиво и перекидывает ногу через бедра Чун Юня, седлая его колени. — Это начало и конец нашего существования.       Он скользит губами по яремной выемке, оставляя за собой влажные следы — втягивает кожу в горячий рот, зная, что в будущем на ней точно останутся следы, и хитро улыбается, снова начиная цитировать любимого автора, увлекшись. — Без любви нет жизни. Потому что, любовь есть то, перед чем преклоняется любой человек.       Раньше о любви он только читал. Но не вникал, не понимал. В тайне желал, но никогда не получал. Когда теплый узелок чувств внутри стал душить его в присутствии друга он испугался. Проклинал каждый прочитанный роман. Выцарапывал из своего сердца это тепло.       Но избавиться от него никогда не получалось. Он лишь наблюдал за Чун Юнем, с щемящим чувством в груди впитывая в себя любимые черты. Стоило бы молчать, но изо рта каждый раз вырывалось все больше и больше язвительных фраз, а дружба, в противовес, лишь крепчала.       Поэтому поверить в пьяные признания стало маленьким соблазном, мечтой из книжки.       «Желаешь обрести сердце другого, никогда не бросай его» – гласило поверье и Син Цю всегда ему следовал, не надеясь на взаимность, но не смея отвернуться от своих чувств.       Думать связно вскоре не получается, ведь все сознание занимают чужие прикосновения: расцветающие на бледной коже горящие метки и ловкие пальцы, что скользят под пояс шорт, оставляя за собой морозные дорожки, и оглаживают худые бедра. Сжимают их длинными пальцами.       Син Цю льнет к обнаженной груди — прикосновение кожи к коже контрастом температур бьёт в голову, молнией простреливая тело, и жарким зноем изводит обоих.       Языком играется с возбуждённо вставшими сосками, ласкает их, покусывая, и дует на влажный след, пуская сладкий холодок по спине Чун Юня.       Мечник чувствует под бедрами чужое возбуждение и повинуясь внутреннему чутью приподнимается, оплетая руками широкие плечи, чтобы медленно потереться об него пахом.       Сладко-томительные волны удовольствия растекаются по телу, вызывая дрожь, вылетают из груди загнанными стонами.       Чун Юню жарко, он весь горит, изнемогая от бушующей внутри страсти. Голова идёт кругом, а дышать почти невозможно. Алкоголь кажется выжжен из крови внутренним пламенем возбуждения, а уплывающее сознание медленно возвращается, реальность скачет разноцветными пятнами перед глазами и растекающаяся по венам эйфория кажется наваждением.       Когда юноша наконец приходит в себя, то едва не задыхается в восхищении от увиденного. Раскрасневшийся и разнеженный поцелуями, его друг цеплялся за него, впиваясь короткими ногтями в плечи, и толкается в него бедрами, срывая с губ задушенные стоны.       Знал бы он, насколько призывно сейчас выглядел. Дьявольски привлекательно. Откровенно до безобразия. Такой желанный и открытый...       Чун Юнь выдыхает пораженно, стискивая Син Цю сильнее, и сглатывает, когда понимает насколько сильно заведён от одного только вида затуманенных янтарных глаз.       Вжимается в парня, впиваясь в него жарким поцелуем; сминает губы жадно и ненасытно, как никогда и представить не мог. Впитывает в себя выдохи всхлипы от рокочущего внутри вожделения и помогает Син Цю избавиться от ненужных шорт.       Тот тут же скользит одной рукой между своими бедрами, проникая внутрь двумя пальцами, и хмурится от неприятных ощущений, углубляя поцелуй ещё сильнее в попытке отвлечься. Он растягивает себя, а Чун Юнь едва ли верит в происходящее, поглаживает гладкую спину, целует, кусает, посасывает желанные губы и кажется умирает внутри, возрождаясь снова и снова.       Экзорцист стонет глухо, когда Син Цю уверенно спускает его собственные штаны, обнажая исходящее предэкулятом достоинство, парень сжимает его в руке, пробегаясь пальчиками, и растирает капельку смазки по чувствительной коже головки.       Син Цю приподнимается, опираясь на колени, и направляет член друга к покрасневшему колечку мышц своего входа, влажная головка болезненно упирается и парень наконец опускается на него, впиваясь пальцами свободной руки в покрытую бусинами пота шею Чун Юня.       Из груди вырывает громкий стон и он позволяет ему заполнить пространство комнаты, запрокидывает голову, обнажая красивую шею, и прислушивается к внутренним ощущениям.       Чун Юнь теряется в удовольствии когда горячие стеночки обволакивают его пульсирующий член со всех сторон и сжимают, он с силой обхватывает бедра Син Цю и позволяет ему опуститься на себя до упора. Из груди вырывается громкий вздох, парень даёт им время привыкнуть, и отдается удовольствию, помогая другу насаживаться на член все быстрее и быстрее.       Комната наполняется жаркими стонами, загнанным дыханием и пошлыми шлепками. Воздух трещит от клубящегося в нем напряжения, дышать им почти не получается, он вязко застревает в лёгких, насквозь пропахнув близостью.       На ключицах Син Цю виднеется несколько болезненных следов от зубов, Чун Юнь уже не контролирует себя, он прижимается влажными губами к желанному телу, ласкает его языком, кусает, оставляет жаркие поцелуи и ласкает чувствительную кожу холодными руками, пуская по разгоряченной коже Син Цю мурашки.       Дыхание загнанное, скрывающееся, Чун Юнь прижимает к себе Син Цю за бедра, его член трётся между их телами, оставляя на животе экзорциста липкие дорожки от истекающей смазкой головки.       У мечника уже дрожат ноги, он цепляется за Чун Юня, виснет на нем, прижимается, и кажется ещё чуть-чуть, ещё мгновение и...       Парень содрогается, сжимаясь всем телом, стонет громко, и изливается горячей спермой, пачкая экзорциста. Тот чувствует влагу на своем теле, видит закатывающиеся от удовольствия золотые глаза, и увеличивает темп, вбиваясь в расслабленное тело его несколько раз, пока наконец не кончает вслед за ним, поддаваясь оргазму. Наслаждение импульсами растекается внутри, поджимает пальцы на ногах, сладко лишает дыхания, а белые мушки перед глазами пляшут причудливые танцы.       Син Цю прижимается лбом к плечу Чун Юня и пытается восстановить дыхание, лёгкие загнанно сокращаются и болезненно сжимаются, а сердце бьёт как бешеное, что кажется ещё чуть-чуть и выскачет.       Он выдыхает медленно, когда пульс снижается, и поднимает глаза на друга. Тот все ещё стискивает руки на его обнаженных бедрах и витает где-то в прострации, непривычно краснеет светлой кожей своего лица. Смущенная улыбка проскальзывает на мгновение и давится умилением внутри.       Ноги подкашиваются, дрожа от напряжения, и парень тянет Чун Юня на себя, вместе с ним облегчённо заваливаясь на простыни, со стыдом чувствуя как стекает по внутренней стороне бедра чужое теплое семя. Экзорцист кажется только сейчас приходит в себя, на мгновение сильнее сжимая руки на его бедрах, обдавая их новой прохладой, и прячет робкий взгляд за густыми белыми ресницами. — Кажется, я наговорил лишнего...? — Соскальзывает с припухших губ неуверенный вопрос, он неловко закусывает щеку, но не отстраняется, продолжая обнимать Син Цю руками. — Лишнего? — Голос у мечника немного хрипит, вынуждая густо покраснеть, когда в памяти всплывают его громкие несдержанные стоны, — Это ты о том, что хочешь меня? Или о том, что любишь? Что из этого было лишним? Хитрая усмешка скользит по его губам, но смущенная взволнованность этими словами выдают покрытые нежным румянцем щеки. Он смеётся тихо, проказливо пробегаясь пальчиками по шее Чун Юня, когда тот вздрагивает на этих словах, и уже открыто улыбается. — Не беспокойся об этом, Юнь-Юнь. — Мягкие руки ласково скользят на лицо друга, трогательно нежно его поглаживая, и Син Цю выдыхает счастливо, успокаивая Чун Юня, — Я рад, что мои чувства оказались взаимны... Жизнь, в которой есть любовь — счастливая, мой дорогой Чун Юнь.       Парень ловит искреннее счастье в голубых глазах напротив и снова улыбается, прижимаясь крепче к сильной груди. Кажется, что все, через что они прошли, к чему стремились, было ради одного этого момента.       Судьба объединяет людей независимо от того, насколько разными они могут быть друг для друга.       Только в объятиях друг друга они могут найти необходимый обоим покой и уют, только вместе они чувствуют себя в безопасности. И разнеженные теплом бьющихся в унисон сердец друзья засыпают, так и не выпустив друг друга из объятий.