Белым по чёрному

      Он глотает жадно, обхватив покоцанную алюминиевую кружку обеими руками. Вода капает с подбородка на колени, касающиеся друг друга как-то неестественно. Чонгук ещё долго смотрит в пустое дно, сминая губы. А в глаза пытается заглянуть мутное закатное солнце. Гук поднимает взгляд на Юнги, стоящего перед ним, как-то виновато, с ноткой вопроса. — Ну что ты так смотришь. Принести что-то ещё?       Чонгук отворачивает голову, пихая кружку в руки парня. — А теперь обижаешься. — Юнги цокает и скрывается вместе с кружкой за углом домика. — Это ты обижаешь… — ему в след тихо говорит Гук и вздыхает, медленно поднимая взгляд к небу, которое как-то блёкло растянулось над ним и молчит, несмотря на солнечный шарик, застывший у горизонта. Парень слышит, как в окне шуршит вода — это Юнги домывает посуду.       Солнце кажется Чонгуку счастливым. Оно всегда есть, даже если скрывается за тучи. Оно всегда светит и радуется. Юнги говорит, что солнце надменное и неживое. Чонгуку так не кажется. Наверное, Гук любит солнце больше, чем своего брата.       Появляются комары. За калиткой проходит, цокая копытами по пыльной дороге, лошадь, волоча за собой длинный повод. Чонгук провожает её гладкую гриву взглядом и начинает улыбаться. Улыбку эту ловит Юнги на полароид, который тут же печатает снимок. Гук удивлённо пялится на брата, подняв брови и незаметно для себя подёргивая носом. — На память. — улыбается Юнги и садится рядом с Чонгуком на маленькую скамейку — любимое место младшего.       Чонгуку пятнадцать. Всего лишь, но уже так много. Он смотрит на мир огромными глазами, словно ест ими всё, что видит. Кажется, что безумно любит мир. Безумно, но безответно.       Юнги вздыхает и опирается локтями о колени, опуская голову и отвлечённо разглядывая корпус полароида и снимок, который ещё не до конца просох. — Снова жалеешь меня, да? — Чонгук на брата не смотрит. Смотрит на небо. Странное небо, но красивое. Слышит звуки уже сонной жизни деревеньки и сам себе чему-то спокойно улыбается. — Не жалей. Понял? — на Юнги он смотреть боится. Старший как-то больно смотрит, колко. Ресницы всегда дёргаются, а взгляд грустный. Чонгук ненавидит этот взгляд больше надоедливых насекомых, которые безжалостно кусают его каждый вечер, от чего паренёк всегда жутко чешется. — Домой пойдем, нет? — Юнги зевает и тыльной стороной ладони чешет лоб под каштановой чёлкой.       Гук мотает головой и смотрит себе в ноги, обутые в красивые белые кроссовки, подаренные недавно братом, которые на фоне тёмной травы кажется, что светятся. — Тебя сейчас сожрут заживо. — Старший видит, как Чонгук расчёсывает укусы на руках до крови, поэтому рывком отдирает руку брата от его предплечья. — Пошли.       Чонгук же только кусает губы, и прячет взгляд в угол забора, подальше от Юнги. — Нет. — Гу, не глупи. — умоляюще тянет Мин и тяжело выдыхает. — Я заварю тебе черничный чай, идём.       Становится темно. Руки зудят, но Чонгук этого не замечает. Он наблюдает, как темнеет трава и без того тёмные доски забора. Что-то начинает чесаться внутри, где-то у сердца. А потом и вовсе доходит до самого горла и Гук кашляет, закрыв лицо обеими ладонями. А потом их не убирает. Начинает дрожать. — Гу… — Юнги встаёт и присаживается перед братом на корточки. Смотрит на его опущенную голову, покрасневшие руки. Убирает с его лба тёмную, сбившуюся влажную чёлку и пытается заглянуть Гуку в глаза. Наступает тишина, которая начинает изъедать старшего изнутри. — Уже поздно, Чонгу-       Гук резко отпихивает от себя брата, и впивается пальцами в шероховатые доски скамейки, открывая своё заплаканное, покрывшееся красной мелкой сеточкой лицо, и опухшие глаза. Юнги давится воздухом от неожиданности и закашливается. — Я не могу идти! — Чонгук кричит, напрягая горло, смотря на подёргивающуюся голову брата. — Не могу, Юнги, понимаешь?!       Мин садится на траве, опустив взгляд на кроссовки Чонгука. Он знает, что Гук решил посмотреть на слово «идём» буквально. Случись это несколькими годами ранее, старший бы дал подзатыльник брату и высказал жёсткую правду. Но сейчас этот вечер кажется особенным для них обоих. — Знаешь, как я устал? Я так… Устал, Юнги. Я настолько задолбался. Задолбался видеть свои ноги, которые висят мёртвым грузом и способны лишь сводиться судорогами. Задолбался видеть взгляды на себе и слышать чужие вопросы. Я ненавижу, когда меня жалеют. Я ненавижу, — он набирает воздух в лёгкие и вытирает щёку, — когда я просыпаюсь и вижу твой взгляд. Я устал от того, что я не могу сам опустить свои ноги с кровати и побежать на кухню и первым пожелать доброго утра. — он расчёсывает предплечья дальше, игнорируя эту колющую, саднящую, чешущуюся боль, — Я так ненавижу этот черничный чай. Я ненавижу звук бега мальчишек. Я ненавижу, когда ты уходишь и когда приходишь. Я ненавижу… — он задыхается и ладонью убирает волосы со лба, приглаживая их размазанными по лицу слезами, — Я ненавижу эти белые кроссовки, они… Они делают мне ужасно больно, Мин Юнги!!! — Чонгук под конец срывает голос и сгибается к ногам. Кулаками бьёт колени, голень, лодыжку, щиплет кожу и вцепляется дрожащими пальцами в шнурки кроссовок. Губы дрожат, грудь вздымается.       Юнги, который всё это время молчал и смотрел до прозрачных мушек в глазах на этот белый цвет, придвигается ближе к брату и крепко, но мягко берёт его руки в свои. Гладит их, несмотря на сопротивления Чонгука и его слёзы, просьбы отпустить. Мин сжимает зубы и приподнимается, обнимая худощавые плечи, чувствуя, как горячие слёзы капают на его плечо.       Сумрак окутывает всё собой, меркнут все огни. Юнги чувствует, как померкли искры в огромных глазах Чонгука, которые тот из последних сил пытался сохранить всё это время, всю эту осознанную жизнь. Мин знал всё и понимал, что однажды это произойдёт. Неизбежно, бесповоротно. Он словно сам вёл к этому. — Плачь. — прошептал он Чонгуку на ухо, мягко прижимая того за взъерошенный затылок к своему плечу. А младший кусает губы вместе с футболкой брата, сжимает пальцы, мнёт ими колени и плачет, плачет, задыхаясь от собственной, только его боли, и от зуда, пробегающегося по рукам.       Кроссовки в пыли, глаза почернели. В темноте позднего вечера Чонгук всхлипывает, сидя на траве, утыкаясь лбом в плечо Юнги. Старший молчит, только ресницы подрагивают, а взгляд куда-то в себя. — Плачешь? — подаёт голос младший. Слабо, тихо. Но что-то изменилось в нём, Юнги это замечает. Поднимает голову и мягко отстраняет от себя брата, заглядывая тому в глаза. А тот впервые за долгое время не отводит взгляд. — Плакал. — убеждается Чонгук и рассматривает такое незнакомое лицо. — Я помню, как ты тогда плакал. Когда папа умер. — Нашёл, что вспоминать. — старший криво ухмыляется и вытирает кончик носа тыльной стороной пальца, делая глубокий вдох и выдыхая. Поправляет взъерошенные волосы брата и успокаивающе улыбается. — Ты решил восполнить свои невыплаканные годы, да?       Чонгук наконец-то улыбается в ответ. Давно Юнги не видел именно такой, прошедшей через многое улыбки. — Тебе тогда восемь лет было или около того. — Семь с половиной. — поправляет Чонгук и сам себе кивает. — Это же мой отец был. Чего ты-то плакал?       Юнги рад, что со своей боли Гук переключился на него. Оглядывая брата и улавливая его заинтересованный взгляд, Мин задумывается на минуту, а потом говорит. Тихо, успокаивающе, словно это когда-то не принесло тонны боли. — Он мне отца заменил. Отец твой был последним, кто моего отца видел живым. А мой так и сказал, со слов мамы, как помню: «Выбирайся. Позаботься о моих… По старой дружбе. Чтобы несмотря ни на что счастливыми были.» Так и взял твой в жёны мою мать. А потом появился ты. А через семь лет и твоего отца сгубили, сволочи… Дорогу, видать, перешёл кому-то, хоть всю жизнь тоже служил государству. — А твой отец… — Чонгук заглядывает в глаза брату, заставляя того вспомнить всё, что он пережил много лет назад. — Он в пожаре погиб. Ему ноги плитой обвалившейся перебило. — голос Юнги вдруг дрогает. Чонгук удивлённо приоткрывает рот, но не знает, что сказать.       Вдруг звенит в ушах, шуршит, Гук начинает понимать. Понимать всё, о чём так долго спрашивал Небо. Он вспоминает взгляд брата, его сильные руки, которые таскают его каждый день, он вспоминает, как Юнги не спит ночами, гладит его ноги и часто улыбается, даже когда Гук раздражается и отодвигает брата дальше от себя. Постоянно фотографирует, пытается принести ему, Чонгуку, счастье. Юнги так любит Чонгука. Так любит… Как любил своего отца, которого он, Чонгук, оказывается, ему напоминает. — Юнги… — Гук видит, как брат глотает слёзы. Бесшумно и напряжённо. — Спасибо… — шепчет он и обнимает брата. — Прости меня, Юнги, я… — Пошли домой, дурачок. — Мин улыбается с покрасневшими глазами и вытирает щёки. — Хватит слёз на сегодня. Лучше каждый день по чуть-чуть, а не так, чтобы потом голова болела.       Чонгук соглашается и медленно убирает руки, обрадованный тем, что Юнги в порядке. Младший просто рад, что они вот так вот… Поплакали вместе. — А кроссовки ты береги. Они ещё пригодятся. Просто верить нужно. Ты же видишь ту кобылу каждый день за забором, верно? Так вот, чтоб также потом щеголять, сейчас ты береги свои копытца, понял? — говорит Юнги, держа на руках непозволительно лёгкого Чонгука и заходя в дом.       Гук мычит и соглашается, позволяя улыбке побыть на своём лице ещё чуть-чуть.       Они переехали в эту деревушку пять лет назад, когда умерла мама, чтобы, как она говорила, отвлечься от боли города. Когда братья потеряли её, их общую маму, потеряли и чонгуковы ноги, которые и так с самого рождения были без особых сил. Юнги и это пережил.       Сидя у кровати брата, смазывая комариные укусы спиртом и обматывая расчёсанные места чистыми бинтами, старший говорил о чём-то отвлечённом, приятном, тёплом, краем глаза наблюдая, как Чонгук потягивает черничный чай. — Белый цвет любила мама. Всегда любила. Отец говорил, что это потому, что она в лучшее верит, чистое. Поэтому и ты верь. — подытоживает Юнги и поднимается, выпрямляя спину и гася свет лампы на прикроватной тумбочке.       Чонгук кивает и отставляет чашку, накрываясь одеялом. Долго смотрит на брата, который прибирает какие-то вещички в комнате, а потом уходит на выход, желая спокойной ночи. Тогда Гук приподнимается на подушке и подаёт голос. — Она белый не поэтому любила. — М? Мама-то? — Юнги останавливается, глядя в темноту, где сверкают уже по-новому чонгуковы глаза. — Да. Я уверен, она любила белый потому, что на белом всегда видно все недостатки. И потому, что у папы белая, красивая улыбка была. Я даже помню. И потому, наверное, любила белый… Что облака белые — лёгкие. Дышать легко. А она ведь часто от недостатка воздуха страдала. А раз дышать легко, то ведь и легче жить. И я буду жить за твоего папу! И за моего буду! Верь мне, правда!       Юнги улыбается и кивает. Чонгук стал взрослым так рано… Но всё ещё тот самый радостный маленький мальчик, которому предстоит многое ещё в мире узнать. Однако, Мин уверен, что этот мальчишка станет самым счастливым несмотря ни на что. А он, Юнги, сделает всё для этого.

***

      Шнурки поношенные, но завязаны красиво. Кроссовки посерели, но всё ещё словно светятся изнутри. Стоят на полке на самом видном месте. Глухо закрывается входная дверь. Юнги, еле заметно улыбаясь, разувается в прихожей и кидает взгляд на обувную полку. Тогда улыбается шире и, подняв взгляд, сталкивается с улыбающимся взглядом Гука. Откуда-то из-за его спины выбегает мальчишка лет пяти. — Папа, даже дядя Юнги заметил эти старые кроссовки! Когда ты уже их уберёшь?       Чонгук смеётся, заражая смехом и Юнги. Братья загадочно смотрят друг на друга. Младший обнимает сына и взъерошивает его непослушные волосы под пристальным взглядом больших детских глаз. — Тогда, когда на них перестанут быть видны чёрные пятна.       Мальчик дуется, не понимая, и обнимает отца. Тот же поднимает сына на руки, подмигивает Юнги и приглашает пить чай. А потом уходит, ступая босыми загоревшими ногами по белой плитке прихожей, слыша, как его с кухни зовёт любимая. Ступает немного неуверенно, уникально, слегка хворая на одну ногу, но сам и с прямой спиной.       Юнги достаёт из кармана сумки полароидный снимок с улыбкой взъерошенного пятнадцатилетнего брата, который сидит на старенькой скамейке с согнутыми, словно неживыми тонкими ногами и худыми плечиками. — Чёрным по белому. — Мин кидает взгляд перед собой на широкоплечего брата в свете солнечного дня. — Белым по чёрному. Всё так, как и должно быть. — счастливо улыбается Юнги и по старой привычке делает снимок Чонгука с сыном на руках на карманный полароид. Да, это тот самый мальчик с искусанными руками, слабыми ногами и чёрной обидой на белом детском сердце. — Пап, мы стали счастливыми. Как ты и хотел.