«Огласите весь список, пожалуйста»

      Когда Анжелика пришла в себя, ею завладело безраздельно ощущение непоправимой катастрофы и в то же время — невыразимого счастья, от которого все ее существо то пронизывал холод, то охватывало чудесное тепло, и душа то наполнялась мраком, то озарялась сияющим светом. Она открыла глаза.       Счастье было здесь, перед нею, в облике человека, стоящего у ее изголовья, в лице, которое она больше не отказывалась узнать — да, это был он, Жоффрей де Пейрак!       Он смотрел на нее бесстрастно и с выражением такого отчуждения, словно теперь уже он не узнавал ее. Однако затуманенное сознание Анжелики упрямо цеплялось за мысль о том, что чудо, о котором она столько мечтала, свершилось — и она безотчетно потянулась к нему.       Он слегка поднял руку, останавливая ее.       — Прошу вас, сударыня, не считайте себя обязанной изображать страсть, которая, возможно, — я этого не отрицаю — некогда жила в нас, но которая давно уже угасла в наших сердцах. Пятнадцать лет, сударыня! Вдумайтесь в это! Пытаться обмануть себя было бы с нашей стороны недостойной и глупой комедией. За эти годы оба мы — и вы и я — прожили иную жизнь и познали иные увлечения. Вы стремились к наслаждениям, искали любовных утех, вы не пытались сохранить себя для меня!       — Я думала, что вы умерли, — Анжелика не могла видеть то безразличие, с каким он смотрел на неё. Безразличие и презрение. Она закрыла лицо руками, и беззвучные рыдания сотрясали её хрупкие плечи.       Граф де Пейрак подошел к шкафчику в глубине салона и открыл дверцу. Со спины это был всего лишь ее знакомец Рескатор, и на мгновение в душе Анжелики забрезжила надежда, что все это только дурной сон. Но он вновь приблизился к ней, и в полусвете полярной зари неумолимый рок опять явил ее взору забытое лицо мужа. Он поставил большую бутыль на столик в её изголовье и протянул ей бокал.       — Выпейте это. Она отрицательно мотнула головой.       — Выпейте, — настойчиво повторил он все тем же суровым, хриплым голосом. Чтобы не слышать больше этого голоса, она залпом осушила бокал и застыла с открытым ртом, пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха, затем закашлялась и только через пару минут смогла снова заговорить:       — Господи, что это было? Вы хотели меня отравить?       — Не льстите себе, сударыня, — граф сухо рассмеялся, — это всего лишь русская водка, настоянная на перце. Говорят, она помогает согреться и развязывает язык. А мне нужно, чтобы вы ответили на ряд моих вопросов предельно откровенно.       Анжелика с удивлением почувствовала, что действительно согрелась, тепло разлилось по венам, руки перестали дрожать, в теле появилась даже некоторая легкость. Дыхание её стало спокойным и ровным, казалось, даже страх и нервозность последних дней отступают. Она спустила ноги с дивана, взяла бутыль, сама плеснула себе в стакан прозрачную жидкость и снова залпом выпила. Второй раз все прошло гораздо лучше, она шумно выдохнула и с вызовом посмотрела в лицо мужа:       — Ну что ж, задавайте свои вопросы!       Он сел в кресло напротив неё, закинул ногу на ногу, неторопливо раскурил сигару и, отстранённо глядя в окно, начал рассказывать, как ему удалось избежать смерти на костре и спастись. Граф вспоминал отца Антуана, верного Куаси-Ба, вылечившего его арабского врача, благодаря которому он обрёл возможность ходить почти не хромая, Великого евнуха Османа Фераджи, оказавшего ему протекцию перед султаном, что в конечном итоге позволило бедному изгнаннику стать легендой Средиземноморья — Рескатором. Вдруг он резко обернулся к Анжелике, увидев, что она снова наливает себе стакан водки, он на мгновение удивленно вскинул брови, но тут же продолжил.       — Но ближе к делу, сударыня, как только у меня появилась возможность, признаю, это было не сразу, я послал гонца в Марсель, чтобы узнать, что сталось с моей женой и сыном, а возможно, и двумя сыновьями. Я попросил его поехать в Париж и отыскать там адвоката Дегре. Ловкий и умный молодой человек, так рьяно защищавший меня в суде, внушал мне доверие. Именно от Дегре я узнал, что бывшая графиня де Пейрак вышла замуж за своего кузена, маркиза дю Плесси-Белльер, родила от него сына и живет в Версале, при королевском дворе, где занимает почетную должность.       Граф замолчал и снова отвернулся. Он не будет рассказывать ей, что он испытал, получив такие новости, как он пытался забыть её, как гнал её образ из своих мыслей, как повторял, когда ночами лежал без сна, что она предала его, забыла. Но ведь он для всех был мёртв, чего же он ждал от слабой женщины, созданной для любви, как птицы созданы творцом для полёта? Из задумчивости его вывел тихий звон стекла. Анжелика, застигнутая врасплох с бутылью в одной руке и стаканом в другой, выразительно закатила глаза к потолку и, наливая, спросила:       — А что ещё сообщил вам мой друг Дегре?       — Мне было тогда достаточно и этих новостей. Лишь недавно, получив ложные сведения о вашей смерти в пустыне, я написал ему с просьбой предоставить мне подробный список всех тех, кому вы дарили свою любовь, считая себя вдовой. И он ответил…       — Вот как?! — Анжелика опрокинула в себя очередной стакан, икнула и снова потянулась к бутылке, — и большой получился список?       — Внушительный.       Жоффрей де Пейрак снял с шеи тонкую цепочку, скрывавшуюся под камзолом, на которой висел маленький ключ с хитро вырезанной  бородкой, и открыл один из ящиков своего секретера. Достав оттуда пачку листов бумаги, исписанных размашистым почерком, он снова сел в кресло и язвительно посмотрел на жену.       — Не соблаговолите ли вы, сударыня, дать мне исчерпывающий ответ по каждой персоне, указанной здесь?       Анжелика попыталась сфокусировать взгляд на бумагах в его руках, потом с трудом встала с дивана, покачнулась, обернулась к столику с бутылью. Не затрудняя себя поисками стакана, она покрепче ухватила бутыль за горлышко и допила остатки. Граф не смог сдержать удивленного возгласа. Не каждый здоровый мужчина мог похвастаться и двумя стаканами этого поистине крепкого напитка. Но его новообретенная жена всегда умела удивлять.       — Спокойно! — Анжелика выпрямилась, вытерла рот рукавом своего бумазейного платья добропорядочной гугенотки, которое в этот момент совершенно не вязалось с её видом и действиями. Нетвердыми шагами она вернулась к дивану, взяла с него пару подушек, бросила их на пол, а следом рухнула сама. Поудобнее подсунув подушки под колени, она села в позе кающейся Марии-Магдалины, прижав руки к груди.       — Простите меня, Жоффрей, дуру грешную! Простите! Виновата я перед вами! Ой, как я виноватая! Как сейчас помню… Костёр горит, вы на паперти поёте, Флоримон с Кантором в тележке сидят, сиську просят…       — Анжелика, вам дурно? Я думаю, нам нужно вернуться к этому позже, когда вы отдохнёте.       — Нет! Мне скрывать нечего! Огласите весь список, пожалуйста!       Граф зашуршал бумагами, нашёл нужную страницу. Нахмурился.       — Маркиз де Вард.       — Стоп! Давайте на берегу договоримся: то, что без моей воли, да ещё и без всякого удовольствия — изменой не считать! Так что Варда, капитана Огра, Мулея Исмаила и уж тем более Эскренвиля с Монтадуром не считать! Вычеркивайте!       Граф наклонился над списком и зачеркнул названные имена. Он отметил про себя, что такое сокращение довольно внушительного списка с одной стороны порадовало его, а с другой… как же она страдала, его маленькая болотная фея из Пуату…       — Николя Мерло, он же Каламбреден, он же Весельчак, главарь банды из Ньельской башни.       — Ха, это же Николя! Слуга моего отца из Монтелу! И потом, как сейчас помню: костёр горит, Кантор сиську просит… Это были лихие 70-е. Я выживала как могла. Вычёркивайте!       Он снова склонился над списком.       — Клод Ле Пти, поэт с Нового моста.       Анжелика не смогла сдержать легкой улыбки. Как и икоты.       — Ладно, тут согласна, было. Но это исключительно ради выхода из депрессии! У меня же тогда не было этой замечательной, как вы её назвали? Водки! Кстати, у вас есть ещё бутылочка?       — Водки нет, но выхода из чего, сударыня?!       — Ох, вам не понять! А потом, средства массовой информации — это оружие, которое нужно держать всегда при себе. Плюс реклама. Да и нужно же мне было куда-то девать излишки приготовленных блюд?!       — Хорошо, считаем, что вы меня убедили, вычеркиваю. Кажется, Жоффрею де Пейраку начинала нравиться ситуация.       — Одиже, метрдотель графа де Суассон.       — Да побойтесь Бога, Жоффрей! У меня с Османом Фераджи было больше близости, чем с этим душным святошей! Следующий!       Граф не смог сдержать ухмылки. В это время Анжелика встала, опираясь на диван и нетвёрдой походкой прошла вглубь салона к шкафчику с напитками. По пути уронив пару стульев и смахнув глобус, она вернулась с бутылкой коньяка в одной руке и вишнёвой наливкой в другой.       — Жоффрей, а у вас не осталось той квашеной капустки? Или лимончика? Чисто для профилактики цинги, а?       — Хм, тут что-то странное… имя написано, но потом зачеркнуто. Первые буквы «Ф» и «Д». Вам это о чем-нибудь говорит?       Анжелика наморщила лоб, попыталась задуматься… Потом хохотнула и не смогла сдержать сарказма:       — Даже не знаю… Ф и Д… Фицульям Дарси? Фёдор Достоевский? Кто же это мог быть, такой стеснительный…       — Ладно, пропустим. Филипп, маркиз дю Плесси-Бельер, ваш кузен…       Анжелика подтащила к себе столик с бутылками, налила из одной в стакан, затем туда же добавила из другой. Взяла стакан в руку и легонько тряхнула. Снова залпом выпила.       — Вот так. Взболтать, но не смешивать!       — Анжелика, оставьте стакан! Вам уже достаточно! Вы не ответили про маркиза…       Она облокотилась на столик, горящими глазами взглянула на Жоффрея:       — Вот стою я тут перед вами, простая французская аристократка! Мужем битая, монастырями пуганная, волками чуть не покусанная. Живучая!       Она замолчала, громко икнула, посмотрела, не осталось ли чего в стакане и сказала:       — Я его любила. Давайте дальше! Лицо графа на короткое мгновение исказилось глубокой болью. Но Анжелика успела это заметить.       — Нееет, это не измена! Это всего лишь пропуск в Версаль! Ну и я привыкла к титулу маркизы ещё с детских времен. А на самом деле все было довольно печально.       Она отодвинулась к дивану, прислонилась спиной, прикрыла глаза и тихонько запела старую арабскую песню, так популярную у обитательниц нижнего гарема:       — Зачем вы, девушки, красивых любите? Одни страдания от той любви!       Но вдруг открыла глаза и подняла руку, пытаясь указать тонким длинным пальчиком на бумаги, которые граф не выпускал из рук.       — Да, и де Вивона можете вычеркнуть заодно! Кто ж знал, что в Кандию можно попасть только на галере, а попасть на галеру только через постель! Не в качестве гребца, конечно!       — Ну хорошо, а Пегилен де Лозен?! Он был мне другом!       — Вот, именно, дорогой мой, вот именно! Он просто по-дружески вас прикрыл! Я бы даже сказала, по-товарищески! Жаль, только один раз!       — Вычеркивать?       — Вычеркивайте-вычеркивайте! Кто следующий?!       — Князь Ракóци. Итальянец? Анжелика захихикала.       — Рáкоци! И он не итальянец вовсе, он венгр! И так был похож на вас! Высокий, стройный, чёрные волосы, чувственные губы, сильные, но нежные, руки и такой большой… патриот своей родины этот князь, что я была готова поверить в реинкарнацию. Вычерчивайте!       Граф выслушал эту тираду скептически, но пометку в списке сделал. В итоге в списке оставалось только два имени.       — Абд-эль-Карим.       — Кто?! Не помню такого. А раз не помню, значит, не было! Вычёркивайте.       — Остался Колен Патюрель, король рабов.       — Колен…       Казалось, что Анжелика даже протрезвела от звука этого имени. Она закрыла глаза и улыбнулась с мечтательной грустью.       — За время нашего бегства через пустыню Колен был для меня всем. И возлюбленным, да. Но вы когда-нибудь занимались любовью в пустыне или хотя бы на пляже?! Это не измена, это кара египетская! Вычёркивайте!       — Ловко, сударыня! Но меня удивляет, что в этом списке нет короля Франции Людовика.       — И ничего удивительного! Во-первых, я ему не дала… никаких преференций, во-вторых, я не могла ему простить того, что он сделал с вами, монсеньор! И в-третьих, в Трианоне не было горячей воды, а у меня были такие дни… ну вы же понимаете! Так что королю не повезло! Но, кстати, нужно обладать большой силой воли, чтобы не поддаться настойчивости Его Величества. Вы знали, что по-гречески сила - это динамо?! Вот меня в Версале так и прозвали…       Анжелика подняла упавшую со столика бутылку, посмотрела осоловевшим взглядом через неё на свет и, убедившись, что она пуста, встала. Пошатываясь, она приблизилась к креслу, где сидел граф, и, будто ноги больше не держали её переполненного горячительными напитками тела, плюхнулась ему на колени. Он ухмыльнулся, но не отстранил её, наоборот, слегка приобнял за талию, прижал к плечу растрепанную головку и вдохнул такой родной запах её волос. Анжелика свернулась клубочком на его коленях, принимая скупую ласку мужа. Вдруг она резко выпрямилась и нахмурилась. Схватив графа двумя руками за отвороты сюртука, она заставила его приблизиться вплотную к её лицу.       — А вы, монсеньор, не хотите ли представить мне список своих одалисок?! Рабынь, которых вы буквально засыпали мешками с золотом? Ну-ка, перечислите мне содержимое вашего гарема!       Жоффрей улыбнулся и наконец-то стал похож на себя самого времён Отеля Веселой Науки.       — Мне нечего рассказать вам, любовь моя! Вдали от вас я не жил, а только выживал. А это не одно и то же… Она скорчил гримасу:       — Хм! Я не очень-то вам верю, мой милый. Ну да все равно! Это было хорошо сказано.       Через минуту Анжелика уже довольно посапывала на его плече. Граф поднялся, не выпуская из рук свою самую главную драгоценность, прошёл к алькову, где стояла огромная кровать, покрытая шкурой белого медведя. Он осторожно положил жену, укрыл, с улыбкой глядя на её порозовевшие щеки и чуть приоткрытые пухлые губы. Потом  выдвинул из под кровати ночную вазу и поставил её ближе к Анжелике. Мало ли что.       Борясь с внезапно возникшим желанием, граф вернулся к столу, взял ставшее бесполезным письмо Дегре, но когда он был готов порвать его, оставляя в прошлом все обвинения и расследования возможной неверности своей новообретенной супруги, он заметил на обратной стороне конверта несколько строк, ранее ускользнувших от его внимания.       «С глубоким уважением к вам, месье граф, я выполнил вашу просьбу, но спешу заверить, что подобное расследование не принесёт вам ни удовлетворения, ни пользы. Если вы решите потребовать ответ по поводу обозначенных мной персон у самой графини, то уверяю вас, она сумеет дать достойный ответ на каждый ваш вопрос и развеять любые ваши обвинения и сомнения как сейчас, так и в будущем. Осмелюсь дать вам совет, монсеньор, не тревожьте ваш разум муками ревности, даже если услышите о графине предосудительные слухи. Любой связи, будь то торговец-гугенот, мальтийский рыцарь, посланник короля или святой отец-иезуит, графиня, со свойственным ей умом и тактом, сможет дать исчерпывающие объяснения, заведомо исключающие её вину или осквернение её репутации. Поверьте моему опыту и многолетней дружбе с вашей женой, даже если вы застанете в её объятиях московитянского шпиона, она найдет его присутствие естественным и скажет, что он всего лишь принёс апельсины…».