Что день грядущий мне готовит?

      Громкая музыка в объёмных наушниках, яблочная конфета за щекой и бегущие пейзажи родного края за окном — единственное, что радовало Антона. Поездки на автобусе он никогда не любил. Слишком много людей, слишком много звуков и запахов, слишком мало места. Да, Шаст был тем человеком, который вздрагивал каждый раз, когда его рука ненароком касалась руки другого человека. Он терпеть не мог людей, хотя и не мог винить их в существовании.       Всей этой суете и шумихе парень предпочёл бы свою родную комнату, те же наушники, только вот песни другие, да свои любимые батончики РотФронт. Но, видимо, судьба решила показать ему свой длинный средний палец и отправила его на море с матерью, её подругой Катей и её дочерью Василисой.       Катя, как и Майя, работала в школе, учителем немецкого языка, заодно подрабатывая репетиторством, однако была лет на десять моложе матери Антона. Василисе же вовсе было пять лет, и она являлась полной противоположностью парня: громкая, активная, говорит то, что думает, легко общается с людьми. Шаста бесили такие люди, как он сам считал, не до конца понимая, что просто в тайне завидует им. Ведь он такой же человек, как и все они, так почему у них всё так просто?!       Подростка эта поездка, честно, не радовала ни капли. Сутки трястись в автобусе и приехать в отель, где никогда не был, да ещё в такой компании. Хотя, пожалуй, отчасти Антон был даже рад, что он реже будет оставаться наедине с матерью — для него это давно стало самой настоящей пыткой. Он надеялся, что про него тут просто забудут, и он будет, как кошка в песне группы «Машина Времени», гулять сам по себе.       Идиллию его мыслей прервал чей-то громкий (настолько громкий, что даже в наушниках слышно!) крик: «Смотрите, смотрите, море!». Антону даже не пришлось отворачивать голову от своего окна, чтобы понять, что все засуетились и чуть ли не начали давить друг друга, пытаясь посмотреть в окно. Странные они. Море и море, та же вода, только солёная да грязная. Парень прибавил громкости в наушниках и прикрыл глаза, медленно покачивая головой в такт музыке. Больше не хотелось думать о чём-либо.       Парень нехотя стаскивает с уже покрасневших ушей наушники и, оставив их висеть на шее, вопросительно смотрит на маму, которая секунду назад коснулась его руки. — Приехали! — лучезарно улыбнулась она и кивнула головой в противоположное окно, в котором виднелся забор, очевидно, представляющий собой чёрную решётку, намертво обросшую виноградом. — Выползаем? — поинтересовался Антон, также чуть приподняв краешки губ. — Пятеро отдыхающих, прибывших в отели «Васильки» и «У Марины», выгружайтесь и выходите, — оповестил голос из динамика автобуса, будто бы услышав вопрос Шаста. Майя тихо засмеялась и поднялась с места, разминая попутно суставы пальцев. — Мы сейчас на море пойдём? — послышался сзади извечно жизнерадостный голос Васьки, которая всю дорогу безжалостно пинала сзади кресло Шаста. Парень закатил глаза. — Нет, солнышко, нам нужно сначала заселиться, отдохнуть и покушать. Ты хочешь кушать? — немного суетливо поинтересовалась Катя, а Антон вновь поморщился от этой приторной ласки. Дуэт уже начинал его подбешивать. Вася, очевидно, помотала головой, ибо послышалось одобрительное хмыканье её матери, а после этого тихий мат, означающий, видимо, излишние количество сумок. У Антона же из вещей был лишь чёрный рюкзак за плечами, куда помещалось несколько книг, наушники, повербанк с телефоном, да горстка конфет. Что ему ещё для счастья надо?       На негнущихся ногах выползая из автобуса, Шаст оценивающим взглядом оглядел отель. Он представлял собой довольно новый трёхэтажный домик, покрытый белой штукатуркой, с открытыми балконами, коричневой черепицей на крыше и названием отеля под ней, которая, очевидно, светилась в темноте. Рассмотреть остальное пока не удавалось, потому Антон, ловко спрыгнув с последней ступеньки, направился к отсеку с багажом, чтобы взять их с матерью чемодан. Самый обычный, тёмно-синий, с тонкими красными линиями, делящими его на клеточки. Мужчина довольно странной внешности, с пухленьким животиком и гладкой головой, улыбнувшись парню, подал ему чемодан. Антон узнал в нём водителя автобуса.       Заметив, что компания во всём своём составе, кроме него, отправилась уже к отелю, Шаст, немного обиженный, вытащил пластмассовую ручку и покатил чемодан в сторону забора. — Запомните, пожалуйста, цифры два-пять-шесть, это код для калитки отдыхающих в «Васильках», — донёсся до Антона голос их сопровождающей, после чего та ввела этот самый код, зажимая нужные цифры одновременно, и, услышав нужный щелчок, отворила калитку.       Первое, что попало под взгляд подростка, была лестница из трёх ступенек, которую он смерил убийственным взглядом. Тащить по ней чемодан — задание так себе.       Чуть не дойдя до неё, Антон услышал слева плеск воды и, повернув туда голову, увидел ряд из пяти лежаков, между некоторыми из которых стояли столики с прозрачной поверхностью и пепельницами, и край небольшого бассейна на территории отеля. Что ж, довольно любопытно, но, зная глубину, которую обычно делают в таких бассейнах и рост Шаста, купание там ему не грозило.       Поднявшись наконец по злополучным ступеням, парень поставил чемодан рядом с Катиным (как она только умудрялась так быстро возить его!) и присел на лавочку за столиком рядом с мамой, а напротив, на стульях, расположились Катя с Васькой. На улице было ещё пять таких же столов, расположенных вдоль стен, а справа висела белая доска, чем-то напоминающая школьную, с маркерными надписями — меню, по догадкам Антона. Рядом было что-то аля барной стойки без стульев, где, очевидно, принимали заказы. Оригинально.       Посмотрев ещё чуть правее, буквально сразу после небольшой лестницы, была открытая настежь дверь, за которой виднелся тёмный коридор, уходящий в никуда. Мрачно, дёшево, безлюдно — будто бы сделано для Шаста. — Представляешь, мы уже на море, Антоха! — ожидаемо воскликнула Майя и крепко обняла парня, прижимаясь к нему всем телом и парализуя его движения. — Ты рад? — Очень, — улыбается подросток куда-то в спину мамы, сверля взглядом дальний стол. — А ты? Как первое впечатление? — Первое впечатление: я хочу жрать, спать и на море, — смеётся женщина, выпуская наконец Антона из мёртвой хватки и устремляя взгляд на Катю, сидящую в телефоне. — Во сколько тут заселение? — интересуется она уже у подруги. — Часов в восемь по-моему, — пожимает плечами та, отрываясь от телефона. — Когда людей выселят, уберут номер, тогда и запустят. — А сейчас сколько времени? — подаёт голос Васька, до этого играющая с каким-то камушком, который нашла по дороге. — Семь-двадцать, — осведомляет её Шаст, чуть улыбнувшись. С детьми надо как-то поласковее. Наверное.       Спустя час с лишним на порог выходит женщина неприятной внешности, в тёмных очках, с чёрными растрёпанными волосами и резким голосом, и зовёт к себе Шастунов. Парень, переглянувшись с Майей, тяжело вздохнувшей, поплёлся за нею. Справившись наконец с затаскиванием чемодана на третий этаж, до этого решительно отказавшись от помощи матери, Антон идет за ней в самый конец коридора, в двадцатый номер. Ключ довольно обычный, чем-то напоминающий их ключ от квартиры, и к нему, за железное колечко, прикреплена карта с номером, названием отеля и адресом, отвечающая за подачу электричества. За ними в домашних тапочках шаркает женщина за пятьдесят, намереваясь дать свои наставления.       Мама поворачивает ключ и распахивает дверь из тёмного дерева, с интересом вглядываясь внутрь, а Шаст смотрит туда же через её плечо. Слева расположен деревянный шкафчик для одежды до потолка, а за ним стоит небольшой холодильник, меньше оригинальной морозилки. По этой же стене чуть дальше висит телевизор и зеркало, под которыми расположены два стула, напоминающие стулья в столовой, и столик. Слева также есть небольшая дверь, ведущая в санузел, а, если пройти чуть дальше, можно увидеть большую двуспальную кровать и две тумбочки по разным сторонам. Прямо из входной двери открывается вид на балкон, занимающий всю противоположную стену. — Проходите-проходите, — слегка раздражённым голосом торопит их спутница и, протиснувшись наконец в комнату, начинает трещать без умолку. — Значит так, уборка проходит раз в пять дней, то есть за ваше проживание один раз, если захотите чаще, придётся заплатить, вон, на столике лежит бумажка, там всё прочитаете, — она указала кривым пальцем на столик под зеркалом. — Приборы не забирать, посуду не бить, перед вашим отъездом я всё проверю, и не дай Бог что-то не так будет. Тюль порвана, — внутри гуманитария-Антона что-то закипело, — прошлыми жильцами, я об этом знаю. Дверь балкона у нас открывается, когда ручка вверх, закрывается, когда ручка в сторону, уж извиняйте, сегодня пришлю к вам мастера. На этой фразе она удалилась, оставив на душе едкую каплю дёгтя. — Неприятная дама, — поделился с матерью Шаст. Та лишь кивнула в ответ.       Первым делом Антон опробовал пульты от телевизора и кондиционера, все выключатели и воду, надеясь найти хоть что-то, на что можно было бы пожаловаться этой даме, но, к сожалению, а может и к счастью, всё было в порядке. После этих манипуляций он плюхнулся на кровать в уличной одежде, на что получил раздражённый взгляд от матери, и блаженно прикрыл глаза. Наконец-то можно вытянуть все свои конечности и растянуться в полный рост.       Мама принялась раскладывать вещи, изредка кидая на лежащего парня усталые взгляды и продолжая свою работу. Антон может и чувствовал себя некомфортно, когда на него так смотрели, но не находил в себе сил даже просто подняться. Он старательно переваривал в голове мысль о том, что он на море. В этом живописном месте, от которого так и веет свободой и вдохновением. Надо же, он никогда не думал, что вообще может мыслить позитивно. В последнее время его жизнь вообще превратилась в чёрную непроглядную полосу, и, как бы Антон не старался, не мог он понять, правда ли это, али он себя накручивает.       Глядя в потолок и подложив руки под голову, он невольно ударился в воспоминание. Всё пошло по кривой в тот день, когда мама впервые увидела его порезы. Тогда парень испытал на себе все прелести панической атаки и истерики. После этого его везение кубарем катилось с горы, и, затормозив на неудачной попытке самоубийства, последствия которой до сих пор белеют шрамами на левой руке, продолжило свой путь. Теперь Шаст искал подвох во всех маминых действиях, скрывал эмоции ещё тщательнее и старался наверстать упущенное доверие. Мама настояла на отказе от селфхарама, видимо, не зная, что это не выход и легче от этого не станет. В тот день Шаст в очередной убедился в правдивости русской пословицы о том, что запоминается обычно только плохое. В тот день мама, видимо, решив не предпринимать третью попытку спокойно поговорить с сыном, стала на него кричать. Началось всё с того, что, мол, он испортил себе жизнь этими шрамами, которые с ним теперь навсегда, а она не собирается тратиться на дорогостоящие операции. Это ладно, это Антон пережил. Затем она высмеяла какую-то причину, по которой парень нанёс себе эти повреждения — для него это уже было жёлтым светом. А затем полился непрерывный поток слов, из которого Шаст ясно — на всю жизнь — запомнил одну фразу: "Я не собираюсь потом за тебя ответственность нести, вот исполнится восемнадцать, тогда что хочешь делай, хоть с крыши прыгай". Антон поймал её на слове. Её, его мать, человека, который когда-то говорил о том, что, если её сын покончит с собой, то она пойдёт за ним, ибо без него нет смысла жить. Парень понимал, что всё это сказано на эмоциях, но всё-таки придерживался мнения, что сказанное на эмоциях — самое искреннее. Он молча слушал её, и на лице его не дрогнул ни одним мускул, хотя последние струны души рвались с дикими визгом. С тех пор Антон начал курить электронки, надеясь хоть так восполнить пробелы в психике.       Как бы не хотелось вспоминать этот день, парень невольно прокручивал его в голове всякий раз, когда оставался наедине с мыслями. Антон хотел забыть его, выкинуть из памяти, но одно он знал точно — вернись он в тот день, то поступил бы точно так же, разве что чуть сильнее надавил на лезвие, проводя по венам.       Мама наконец закончила разбирать вещи и улеглась на кровать справа от парня в той же одежде, забив на гигиену. Она ласково смотрела на сына, исследуя черты его лица и навсегда закладывая их в закуток памяти. А Шаст чувствовал этот взгляд и мечтал раствориться, сгореть, исчезнуть, лишь бы на него не смотрели... вообще. — Ты первая в душ пойдёшь? — наконец выдавил из себя Антон, тяжело сглотнув, когда, повернув голову, столкнулся взглядом с матерью. — Да, если можно, — удручённо улыбнулась та, и парень кивнул, просто потому что по-другому и быть не могло. Она заслужила. Она заслужила большего и лучшего, чем Шаст. Сдался он ей со своими проблемами, поскорее бы восемнадцать... — Мы потом на море пойдём? — попытался как-то разбавить диалог парень, желая раз и навсегда убить неловкость, витающую между ними. — Ну нет, Антош, сначала отдохнём, поспим, и потом пойдём. — Хорошо, — искусно улыбнулся подросток и вновь уставился в потолок.       Жаль, но в тот день на море они так и не пошли. Когда Антон вышел из душевой кабинки, которую он, кстати, не оценил, ибо там был только душ, да и тот не грелся, мама спала крепким сном. Так до вечера они провели время — Майя спала, а парень читал истории в интернете или смотрел какие-то передачи, думая о своём. Ближе к вечеру и он завалился спать, зарекаясь себе завтра подняться раньше матери и сделать ей кофе в постель. С сахарозаменителем и безлактозным молоком.