уединение — праздник жизни.

Тусклый свет фонаря, словно мутный огонёк сигареты, которую Панси частенько пригубливала к вишневым губам своим, слабо освещал маленькое пространство вокруг фортепиано. Своими аккуратненькими, точечными, словно из фарфора да эфира, пальцами она резко нажимала на клавиши, играя тяжёлую мелодию. Молния безбожно сверкала за окном, затмевая мрачным покрывалом до этого чистейшее небо. Ветер вместе с громом выл — этот шум был схож с неистовым криком природы. Ветви деревьев, словно обезумевшие, бились об окна, намереваясь разбить стекла на миллионы мелких осколков. Эти вымышленные вопли сливались с грозной музыкой инструмента, придавая этому моменту особой тягостной атмосферы. Казалось, природа нуждалась в помощи также, как и сама Слизеринская принцесса. Пожиратели смерти всегда были исключительно злодеями. Она — такой же злодей, которого, несомненно, убьют. Это была аксиома, очевидный факт, неизбежная истина, которую девушка прокручивала у себя в голове, будто молитву. Панси не могла принять иной исход событий, но где-то на задворках ее сознания возникала сцена: вот ее девушка возвращается с успешно прошедших занятий, а она встречает ее радостно, тепло и нежно. Не существует никаких Пожирателей смерти, не существует этих омерзительнейших меток на руке. Но это лишь слащавые мечты, находящиеся за пределами досягаемости. Именно из-за этой жестокой недоступности сих сладко-лестных мыслей на запястье девушки небрежно выцарапана чёрная змея, в линиях коей читается «Eaters of death». Лишь мысль об этом приводит ее к пучинам отчаяния, открывающим горькую истину. Для остальных она и остаётся жестоким и бессердечным лидером, заменившим многим слизеринцам Бога. Она поклялась самой себе, что никого не подпустит к себе и не позволит узреть ее выцветший сад своей переломанной душеньки, который она бережно хранила и оберегала все эти года, и узнать о всех ее слабостях. А люди ненавидят слабых. Она не могла позволить, чтобы ее статус был разрушен на мелкие крупицы. Девушка желала, чтобы остальные считали ее рождённой во тьме, сотканной из зла, пропитанной ими от головы до пят. Моментов уединения с самой собой было ничтожно мало, но если таковые и наступали, то Панси проводила их, играя на своём фортепиано. Она считала, что с помощью музыки возможно намного ярче рассказать о своём состоянии. С помощью музыки возможно поведать намного больше, чем можно себе представить. С помощью музыки возможно с лёгкостью отвлечься от внешнего мира и проблем. Поэтому ее лучшим другом являлся ее музыкальный инструмент. Но в последнее время в ее музыке присутствовали лишь нескончаемые тоска и печаль. На клавиши падали хрустальные слёзы, тонкие бледные руки предательски дрожали, словно весенние листья, но на это не было обращено никакого внимания. Наоборот, инструмент продолжал тревожно плакать. Отдаленно ей казался робкий звук другого инструмента. Он присоединился аккуратно и нежно, пытаясь подстроиться под игру фортепиано, и с каждым мигом этот инструмент становился увереннее, сливаясь воедино с фортепиано. Нет, эта игра не могла ей казаться. Кто-то определённо осмелился сыграть вместе с ней. И Панси уже знала ответ. — Зачем ты пришла? — принцесса не осмелилась повернуться к Гермионе лицом, пустым взглядом смотря на клавишный инструмент. — Это очень глупый вопрос, милая, — девушка отставила скрипку в сторону, начиная улыбаться. В ее нежной улыбке прямо говорится: «Я всегда рядом», — я уверена, если ты хорошенько поразмышляешь, то наверняка узнаешь ответ на свой же вопрос. Панси замолчала, кажется, углубилась в свои размышления. — Ты догадываешься, что такое ад? Догадываешься ли, что является для меня вечной болью и полным отчаянием? А догадываешься ли, каково это – быть заложником собственных мыслей? Ты не сможешь продержаться и дня в моем мире. Почему ты не убежала от меня куда подальше? — из-за недавней истерики фразы обрывались между жизненно необходимыми вдохами, из-за чего приходилось начинать свою мысль сначала. — Как бы банально это не звучало, но причина, почему я все ещё с тобой – моя любовь к тебе. И в пучине всех твоих проблем, в которых ты погрязла, я буду твоим лучом света, который поможет тебе выбраться из кромешной тьмы. Я окутаю тебя лозами чистых, нагих и уязвимых чувств, — староста Гриффиндора медленно подошла к Панси, вытирая ее слёзы, — быть может, это покажется дико, но слёзы на твоих щеках – невинные бриллианты. Не роняй их напрасно.