Жизнь дана нам для радости

Давали «Грозу» Островского в слегка осовремененной трактовке. Дело близилось к финалу, спектакль достиг своей кульминации. Одетый в синий латексный костюм длинный и худой парень лежал вдоль самого края сцены, крепко прижав руки к туловищу, и периодически принимался спазматически трястись, изображая буйство стихии. Где-то за его спиной — в его волнах — главная героиня, на голое тело обмотанная многими слоями полупрозрачного полиэтилена, каталась по полу, сильно стукая пятками по доскам и тоскливо подвывая. Николай сидел в первом ряду, так близко, что мог бы коснуться припадочной Волги в синем латексе рукой. Но он не касался, вообще не шевелился, едва дышал, только наблюдал за ходом спектакля — внимательно, чтобы не упустить ни одной детали. По щекам его катились слёзы.

***

Уже оказавшись на улице, Николай долго не мог унять дрожь, и дело было не в промозглой апрельской погоде. Он купил кофе в ближайшем киоске и с первого же глотка пролил его на шарф, так тряслись руки. Кофе оказался дрянным, слишком водянистым и кислым, но Николай всё равно его выпил, почти не разбирая вкуса и не чувствуя, как обжигает горло. Понемногу сгущались сумерки, улица расцветилась вывесками всех возможных форм, оттенков и названий — но почему-то преимущественно обувных магазинов, захвативших отрезок проспекта Маркса между двумя станциями метро. Под землю Николай не стал спускаться, побрёл пешком, всё ещё дезориентированный и растерянный после спектакля. Ладони слегка горели от аплодисментов, которыми он наградил артистов, жалея, что не может выразить своё восхищение как-то иначе, в полной мере. Потирая руки, Николай шагал вперёд, аккуратно обходя лужи, и только на полпути отстранённо осознал, что успел пройти дождь, и именно поэтому вокруг так сыро и слякотно. Мысль попыталась скользнуть дальше, припомнить прогноз погоды на ближайшие дни, но тут же затерялась, растворилась в бушующих впечатлениях. Вдоль тротуара лепилось несколько мелких контейнеров-павильонов; нужный зажался между микрокредитами и шаурмой. Николаю пришлось перепрыгнуть лужу, чтобы добраться до кривой бетонной ступеньки, он потянул на себя дверную ручку, едва не потеряв равновесие и не свалившись в воду, и наконец оказался внутри. Почти всё пространство занимали грибы. Огромные розово-оранжевые, словно закат, мембраны нависали над столом, едва заметно трепеща своими складками; вдоль окна выстроились полупрозрачные округлые купола, под потолком на тонких, как ниточки, ножках покачивались ярко-жёлтые капли, по потолку тянулась бледно-зелёная мелочь, больше смахивающая на плесень. Вся масса ни на мгновение не замирала в статике, а слегка колыхалась, шевелилась, дышала. Не глядя нащупав стул, Николай опустился на него. Очки после прохладной улицы моментально запотели, пришлось протереть их краем шарфа. Грибная масса пришла в более активное движение, зашевелилась, зашелестела, откуда-то из глубины донёсся продолжительный скрип: тональность и громкость менялись в какой-то непривычной Николаю фразе. — Я не говорю по-гнижцхки, — поспешил сказать Николай и попытался проскрипеть то же самое, но осёкся на неловком: — Кхе-ргиы’укетищ… Из глубины грибной массы медленно вытянулся светло-розовый отросток с вогнутой шляпкой на конце. Николай не шевелился, терпеливо ожидая, пока гриб дотянется до него, медленно погладит по лицу и нежно прильнёт к виску. — «Вы пили кофе?» — раздалось у него в голове. Даже когда гнижцхки общались телепатически, голоса у них оставались такими же негромкими и скрипучими, и интонации выходили какими-то неестественными. Рассказывали, что с тональными языками, вроде китайского, гнижцхкам вообще не удаётся справиться, поэтому в таких странах они почти не водятся, но Николай не знал наверняка, у него в активе кроме русского был только неуверенный полузабытый школьный английский. — Нет, не пил, — ответил Николай. И тут же сообразил, что соврал, но случайно — он выпил кофе на таком автопилоте, что просто не зафиксировал это в памяти. К тому же свежее пятно на шарфе наверняка ещё хранит запах, что делало ложь совсем уж нелепой. Но он не успел начать оправдываться, голос гнижцхка снова зазвучал у него в голове: — «Несмотря на распространённое мнение, кофе не усиливает эмоции, зато может исказить их до непригодности». — Да-да, я знаю, — поспешил согласиться Николай. — Я даже не подумал, просто очень хотелось тёплого напитка… Но эмоции в порядке. — «Сейчас проверим», — проскрипел гнижцхк. Николай расслабился и прикрыл глаза. Беспокоиться было не о чем, он знал, что никакой кофе не способен замутнить подаренную спектаклем бурю чувств. По лбу скатилась капелька пота, но не от волнения, а от царящей в павильоне духоты: грязноватый дешёвый кондиционер надрывно гудел, поддерживая оптимальную для гнижцхка температуру, которая в сочетании с высокой влажностью создавала не слишком приятную для одетого по уличной погоде человека атмосферу. Трепещущий грибной отросток выбил на виске быстрый едва ощутимый ритм, и Николай услышал: — «Действительно, эмоции пригодные. Сколько будете сдавать?» — Сколько сможете взять, — ответил Николай. — «Не первый раз?» — Не первый. И всё же гнижцхк заскрипел, быстрее и монотоннее, чем обычно: — «Постарайтесь не двигаться и не открывать глаза, возможно головокружение и лёгкая тошнота, это нормально и быстро пройдёт. Если появятся другие неприятные ощущения или просто передумаете, поднимите руку, я остановлюсь». Николай молча кивнул, не открывая глаз, на мгновение разорвал контакт с грибным отростком у своего виска, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Прикосновения множились. Николай отчётливо представлял, как тянутся к его лицу бледные тонкие грибы, как чашечки-шляпки прилегают к коже, тянут сквозь неё невидимое, но так ясно ощутимое… Голова закружилась, пришлось вцепиться пальцами в край стула, чтобы не рухнуть на пол. Приглушённый хлипкой дверью шум города размазывался, растворялся, исчезал где-то вдалеке, пробивающийся сквозь веки электрический свет притушился, ослабел; в голове становилось тихо, темно, пусто и легко. Даже время не ощущалось, то сжималось до пары секунд, то растягивалось на бесконечные часы… Процесс прервался слишком резко, звуки и свет нахлынули разом и так интенсивно, что Николай едва не выругался. Обозвав ощущения просто «головокружением», он бы сильно погрешил против реальности — в памяти всплывали воспоминания о весёлых студенческих попойках в общежитии, где спирт разбавлялся водой в произвольной пропорции, а потом, лёжа на кровати и словив «вертолёт», все пытались «заземляться», опустив ногу на пол. — Очень резко, — всё-таки смог выдавить Николай. — «Приношу свои извинения», — проскрипел гнижцхк. Наверное, это было игрой воображения, но Николаю почему-то показалось, что тот ни капли не раскаивается. Хотя способен ли он вообще на переживания и раскаяние? Впрочем, неприятные ощущения проходили быстро, человеческий организм способен справиться и не с такими нагрузками. Пока Николай вводил свои данные в протянутый гнижцхком планшет-терминал, он полностью пришёл в себя. На улице уже совсем стемнело и ещё сильнее похолодало, с неба снова заморосил противный мелкий дождь, и всё же, когда Николай выбрался из павильона наружу, он полной грудью вдохнул сырой бронхитный воздух и не смог сдержать лёгкой улыбки — не радостной, а удовлетворённой, как по окончании качественно проделанной работы. На душе было легко и свободно. Телефон в кармане коротко пиликнул сообщением от банка — деньги за донорство поступили на карту.

***

Если говорить о причинно-следственных связях, то сейчас Николай уже не смог бы с уверенностью вспомнить, начал ли он ходить на спектакли, чтобы сдавать полученные эмоции, или стал донором для гнижцхков, потому что увлёкся любительским экспериментальным театром. Наверное, то и другое пришло в его жизнь примерно одновременно, вперемешку, и так органично заполнило пустоту, что уже было не избавиться. Впрочем, чего ради было избавляться? Николаю нравилось. Дома, закинув пельмени в кипящую воду, приправленную лавровым листом и чёрным перцем, он первым делом взялся за телефон, полез по соцсетям. Все подписки — сплошь театральные труппы, кружки и прочие объединения людей не от мира сего, а от лицедейства — он проверял минимум дважды в день. Иногда дата следующего выступления назначалась очень внезапно, а порой везло и на онлайн-трансляции. Вот и сейчас оказалось, что творческое объединение «Мельпельмена» спонтанно решило показать свою версию «Гамлета» в этот четверг. Обитала «Мельпельмена» в плохо оборудованном подвале в глубине Октябрьского района, и Николай тут же прикинул: если отпроситься с работы минут на сорок раньше, то подъедет как раз к началу спектакля. Значит, пожалуй, лучше на час — с поправкой на пробки и прочие непредвиденные обстоятельства. Не хотелось пропустить ни минутки спектакля. Телефон резко зазвонил прямо в руке, и Николай от неожиданности чуть не выронил его в кастрюлю с пельменями. На экране высветилось имя звонящего, и Николай постарался придать голосу бодрость: — Алло! — Привет, пап! — голос Артёма тоже звучал преувеличенно живо. — Как ты там? — Да лучше всех, как всегда, — Николай помешал пельмени шумовкой. — Как сам? Как учёба? — Нормально всё, — отчитался сын. — Репетитор говорит, что я к ЕГЭ нормально готов, так что сдам… — Нормально? — не удержался и подсказал Николай. — Нормально! — гоготнул Артём. — Как там мама? — спросил Николай как бы почти равнодушно. Впрочем, при этом действительно ничего не почувствовал. Гнижцхк высосал все эмоции подчистую, не оставил ни капли, даже погрустить было нечем. — В порядке. Как всегда. Уже несколько лет Николай не знал никаких подробностей из жизни бывшей жены, Артём всегда ограничивался общими фразами. Возможно, у неё кто-то был, и сын не хотел расстраивать отца, а Николай не хотел расстраиваться, так что не наседал с вопросами. — Определился, наконец, куда поступать будешь? — сменил он тему. — Более или менее, — отозвался Артём куда живее. — С направлением-то давно определился, а насчёт универов ещё сомневаюсь. Мама, конечно, не хочет меня никуда отпускать, но мы прямо не ругались на этот счёт, а я сам не знаю… — Определишься ещё, — успокоил его Николай. — Или просто приезжай ко мне. В Новосибирске много хороших вузов, и жильё есть, общага не понадобится. — Да не зна-а-аю… — протянул сын. Конечно, про общежитие он зря сказал. Какого ж молодого обормота можно соблазнить жизнью со скучным отцом вместо студенческой вольницы? — Чёрт с ним, с поступлением, ты хоть в гости приезжай, — предложил Николай. — Документы подашь — и давай сюда на недельку. Сколько не виделись-то уже. — Чего там в Сибе делать? — легко отмахнулся сын. — По спектаклям твоим ходить? — Не обязательно, хотя немного культуры тебе бы не помешало, — прозвучало, как надо, в меру сварливо, но очевидно в шутку. — Да я думал подработать летом немного, — признался сын. — Там маза есть на автомойке поднять немного на новую жизнь. Саня позвал, он там прошлым летом работал. — Тоже хорошее дело, — согласился Николай, стараясь, чтобы голос его не выдал. — Труд облагораживает. В груди кольнуло, тонко и больно. Он так давно не виделся с сыном, и с каждым днём тот казался всё более далёким и чужим. Опустошённую, лишённую эмоций душу затапливало кислое сожаление. Тоска. Жалость к себе. — Ну ладно, раз всё норм, то и норм, — подытожил Артём. — Пойду я, мама ужинать зовёт. — Иди, счастливо, — выдавил Николай. — Маме привет. — Угу, — Звонок прервался. Николай стоял над кастрюлей с кипящими пельменями и всё ещё сжимал в руке телефон. В груди всё ещё плескалось болезненное, душило — какие там симптомы у инсульта? В его возрасте уже пора о себе беспокоиться. Тоска прожигала в грудной клетке дыры, словно кислота, того и гляди выплеснется наружу. Её было слишком много. Чересчур. Выключив плиту, Николай вышел из кухни прочь, не позаботившись о том, чтобы выловить пельмени из бульона. Накинул куртку прямо поверх вытянутой домашней футболки и треников, сунул ноги в старые кроссовки, почти бегом выскочил на улицу. Туда, на площадь Маркса, к неприветливому металлическому контейнеру с чрезмерной влажностью! К гнижцхкам, которые ждут круглые сутки, всегда готовы принять и забрать себе любую боль!.. Грибной рецепиент оказался занят, и пока Николай ожидал на улице, успел подмёрзнуть, одетый не по погоде. Наконец ввалился в помещение, рухнул на колченогий стул, подставил висок — давай, скорее, подключайся, давай! — «Сколько будете сдавать?» — простучало в виске. — Всё! — почти выкрикнул Николай. — Всё, что есть! — «Постарайтесь не двигаться и не открывать глаза…» — забубнил скрипучий грибной голос, и Николай его перебил: — Я был у вас час назад! Я бываю у вас каждые пару дней! Я всё знаю! — «Мы плохо различаем людей, — неожиданно признался гнижцхк. — И я обязан провести инструктаж. Это часть соглашения». Сцепив зубы, Николай дослушал скороговорку условий до конца и расслабился только, когда мир вокруг качнулся привычным головокружением вытекающих эмоций. На место боли приходили свобода и лёгкость.

***

Давали «Гамлета» в версии бессменного режиссёра «Мельпельмены». На сцену, уставленную пустыми пивными бутылками, пошатываясь, выбрался небритый Бернардо с сигаретой, одетый в потёртый спортивный костюм и кепки-шестиклинку. Неловко плюхнулся на задницу прямо перед сидящим на первом ряду Николаем и смачно выругался матом. Обвёл мутным взглядом зал и начал не по тексту: — Гамлет? Я, мля, знаю, кто такой Гамлет… Николай почувствовал, как в горле встаёт комок. Пытаясь сдержаться, он прикусил губу, и рот наполнился вкусом крови.

***

Вывалившись из душного и тесного подвала «Мельпельмены», Николай полной грудью вдохнул стылый сырой воздух. Апрель прекрасно отрезвлял. Слёзы на лице уже высохли, но всхлипы всё ещё свербили в горле, пытались вырваться в ночь. Эмоции переполняли, в голове что-то гулко пульсировало — то ли ритм закрывающей спектакль драм-н-басс композиции, то ли ток собственной крови. Шаги подстроились под внутренний стук, так что Николай и не заметил, как ноги донесли его до остановки. Здесь, как и по всему городу, к табачному киоску прилип небольшой павильон с гнижцхками. Николай уже ухватился за дверную ручку, но в последнюю секунду отчего-то отпрянул. Это были не его грибы. Чужие. Несмотря на то, что в каждый его приход внешний вид гнижцхков менялся, всё равно оставалось чувство, что в контейнере на площади Маркса его встречает один и тот же организм, уже знакомый, почти что родной. Да, пусть гнижцхки не различают людей, но Николай каким-то чутьём различал их — и ему этого было достаточно. Если уж отдавать свои эмоции на благо другого существа, то не лучше ли помочь тем, к кому неравнодушен? Разблокировав телефон, Николай прикинул: лучше попытаться дождаться позднего автобуса или сразу взять такси? Поездка через полгорода выйдет недешёвой, но с другой стороны, эти деньги он тут же вернёт у гнижцхков. Да, никакой прибыли за этот вечер, но он же получил удовольствие от спектакля. Даже более чем получил. Восторг до сих пор мешал трезво мыслить, раздирал изнутри. Плюнув на логику, Николай поддался порыву и вызвал такси. Ему не хотелось торчать на промозглом ветру, а ещё чертовски сильно не терпелось передать гнижцхкам эмоции. Своим гнижцхкам свои эмоции.

***

Неделя выдалась не из лёгких: на работе всё как-то разом навалилось, Артём не взял трубку, дома в самый неподходящий момент кончился кофе, а труппа «Холерные бараки Ада» в последний момент перенесла премьеру своего переосмысления классики Эндрю Ллойда Уэббера. Стоя в очереди на кассе супермаркета, Николай мечтал только о том, чтобы пролежать час в горячей ванне, потом выпить пива и уснуть прямо на диване перед телевизором, не заморачиваясь даже на минимальный комфорт. Очередь двигалась до тошноты медленно, но у Николая уже не осталось сил даже на раздражение. Он принял свою участь и смиренно ждал. При каждом крохотном шажке вперёд пивные бутылки в корзинке стукались друг о друга с едва слышным стеклянным звуком. — Да откройте вторую кассу уже! — возмутился кто-то, и Николай как-то отстранённо подумал, что это мог бы быть он — но не был. Не хотел привлекать к себе внимания. Проще уж так, потерпеть немного. Вторую кассу всё-таки открыли, народ хлынул куда-то в сторону, и Николай обнаружил, что оказался прямо перед транспортной лентой. Выставил на неё бутылки, свою нехитрую закуску, пачку лапши быстрого приготовления и полез за кошельком. — Что это вас, жена не кормит, что ли? — поинтересовалась кассирша, пробивая лапшу. — Уставшего мужа надо хорошо кормить, а не заставлять лапшой давиться! — У меня нет жены, — попытался оправдаться Николай, прежде чем мозг вообще поспел за сказанным, оценил ситуацию. — Как это, у такого импозантного мужчины и нет жены? — кассирша сверкнула в его сторону широкой улыбкой, не переставая составлять пивные бутылки в пакет. На груди у неё висел бейдж с именем Татьяна. Николай зачем-то принялся разглядывать её внимательнее, пока не спохватился, что так пялиться неприлично. Татьяна снова заулыбалась, на щеках появился румянец. Николай почувствовал, что тоже краснеет. — Я в разводе, — зачем-то отчитался он и продолжил: — Сын есть. Почти студент. — Бывает такое, люди разводятся, — философски откликнулась Татьяна. — Я вот тоже с мужем разошлась, но не унываю, жизнь не заканчивается. Глядишь, ещё встречу достойного мужчину, — она бросила быстрый взгляд на Николая и снова улыбнулась. На щеках у неё от улыбки появлялись очаровательные ямочки. — С вас восемьсот шестьдесят три рубля, — подытожила Татьяна, поправляя пакет, и пока Николай доставал из кошелька карточку, доверительно сообщила: — Я, кстати, готовлю вкусно. И смена у меня через час заканчивается. Рука почти дрожала, прикладывая карту к платёжному терминалу. Очки запотели — то ли от духоты магазина, то ли от смущения. Услышав заветный писк состоявшейся транзакции, Николай скомкано поблагодарил в пространство и бросился прочь из магазина. Щёки, кажется, уже горели огнём, Николай споткнулся о порог на выходе и едва не растянулся на земле. Кассирша Татьяна казалась ему симпатичной, улыбалась мило, и ямочки у неё на щеках были славные, но… Всё это ощущалось как-то чересчур. Николай просто чувствовал, что не готов, хоть сам и не мог бы сказать, к чему именно. Тревога, неловкость и самая капелька чего-то тёплого, приятного, слились в невообразимый коктейль. Ловя момент, упиваясь эмоциями, Николай не заметил, куда понесли его ноги, и очнулся только перед знакомым рядом контейнеров, ухватившись за дверную ручку. Конечно же, он пришёл к привычным гнижцхкам. Своим гнижцхкам. Куда ещё. Скрип двери, тёплая влажность воздуха, затёртый стул. И — грибы. Чёрные чашечки, покрытые рыжеватым налётом, словно ржавчиной; полупрозрачные молочно-белые шляпки, словно бельма слепых глаз; нежные розовые мембраны, слегка дрожащие на под кондиционером; серые нити, заканчивающиеся прозрачными каплями; грозди тёмно-фиолетовых шариков, искажённый грибной виноград… Все они, как обычно, не останавливались ни на мгновение, едва заметно двигались, дышали, жили… Ждали Николая. Всегда ждали. Он привычно устроился на стуле и, прикрыв глаза, подставил висок под крохотную чашечку контактного грибного отростка. — «Снова вы», — раздалось в голове. — Вы меня узнали? — удивился Николай. — Вы говорили, что не различаете людей. — «Некоторых различаем», — проскрипел гнижцхк. Сказанное добавило в коктейль эмоций ещё чего-то. Гордости за свою уникальность? Приятное греющее чувство в груди, как после глотка хорошего коньяка. — «Постарайтесь не двигаться и не открывать глаза, возможно головокружение и лёгкая тошнота, это нормально и быстро пройдёт, — заскрипел привычную формулу гнижцхк. — Если появятся другие неприятные ощущения или просто передумаете, поднимите руку, я остановлюсь. — А потом неожиданно добавил: — Ваши эмоции всегда приятно забирать. Все?» — Да, — улыбнулся Николай, — все. После спектаклей буря эмоций обычно была мучительной, рвала душу клочьями, но после этой неожиданной беседы на кассе супермаркета впечатления оказались совсем другими, и процесс их сдачи тоже отличался. Головокружение прошло мягче обычного, зато в последний момент на секунду накатила сильная дурнота. Николай подышал немного открытым ртом, чтобы не стошнило на месте. Тонкие грибные отростки всё ещё касались его лица, гладили щёки, щекотали пересохшие губы. Николай чувствовал, что превратился в пустую оболочку, тонкую и хрупкую. Внутри осталась только привычная гулкая чёрная пустота. Лучше не придумаешь. Он хотел бы и дальше сидеть здесь, всю ночь, потом утро, и ещё дольше, в окружении буйства грибных красок и форм, отдавая гнижцхкам все свои эмоции и чувства, которые делали его таким жалким и убогим, таким невыносимо слабым и человечным; слиться воедино с грибницей, раствориться в ней, стать её частью… — «Введите ваши данные», — проскрипел гнижцхк, возвращая Николая в реальность. — Не надо, — отказался он неожиданно даже для себя самого. — Сегодня меньше обычного, так что… Считайте, что это подарок. И прежде, чем гнижцхк успел сказать хоть что-то, сам разорвал контакт, запахнул плотнее пальто, выскочил на улицу. Сбежал точно так же, как получасом ранее из магазина. Неделя и без того выдалась тяжёлой, а вечер — ещё сложнее.

***

Оба уведомления настигли Николая уже по пути домой, телефон пиликнул два раза подряд. Молодёжный театр «Анхаха» интриговал закрытым, только для своих, показом «Колобка» в версии «восемнадцать плюс». Ради такого стоило взять день за свой счёт и смотаться в Томск, чтобы увидеть представление своими глазами. А начальник вдохновлял новостью, что именно в этот день Николай окажется в Томске за счёт компании, потому что отправится туда в командировку. Вот так совпадение! Вот так удача! Вот так повод для радости! Николай даже выпрямил спину, расправил ссутуленные плечи, насколько позволяла забитая маршрутка. Закусил губу, пытаясь сдержать улыбку. И осознание пронзило его только в тот момент, когда он вместе с толпой выплеснулся на улицу, оказался перед знакомым металлическим контейнером. Он зашёл внутрь, рухнул на стул. Вокруг вилось многослойное светло-кофейное дырчатое кружево, перед лицом свешивались бархатистые чёрные шарики, где-то впереди покачивались загибающиеся кольцами белоснежные отростки, вырастали из стен бледно-серые шляпки. Гнижцхки сегодня казались на удивление бесцветными и однообразными. Даже контактная чашечка, прислонившаяся к его виску, показалась Николаю безжизненной. Могут ли гнижцхки болеть? Страдать? Может у них быть плохой день? Сознание гнижцхков оставалось слишком чуждым и непонятным даже для учёных, посвятивших всю свою жизнь изучению грибной культуры, а для Николая — тем более закрытым и неведомым. Но ему казалось — он чувствовал! — что в некотором смысле считывает их настроение. Может быть, потому что ходил сюда изо дня в день, контактировал с одним и тем же гнижцхком и научился воспринимать его особенно остро? — «Ваши эмоции недостаточно сильны для сдачи, — проскрипел гнижцхк. — Простите, но я не могу их принять». — Я знаю, я… — Николай потёр лицо ладонями, сдвинул очки на макушку, а потом совсем снял их. — Честно сказать, я зашёл почти случайно. Просто вдруг осознал, что не смогу прийти к вам после спектакля, буду в другом городе… И мне вдруг стало… Он не мог подобрать слов. — «Грустно? — подсказал гнижцхк. — Обидно? Печально?» Названия эмоции он выговаривал совсем иначе, отлично от прочих слов. Словно смаковал. Словно одна мысль об эмоциях приносила гнижцхку такое невиданное наслаждение, что это прорывалось даже сквозь нормальное грибное равнодушие. — Глупо, — Николай усмехнулся, но совсем невесело. — Чёрт, это же глупо. Какая разница? — «Никакой», — подтвердил гнижцхк. — А для меня почему-то есть, — Николай продолжал грустно улыбаться. — Я прихожу сюда и чувствую что-то особенное. Как будто в гости к старому другу или, как минимум, нечужому человеку. Мне не хочется отдавать свои эмоции посторонним гнижцхкам. И не хочется, чтобы они просто ушли в никуда. Господи, что я несу? Он закрыл глаза, качнулся вперёд и назад, хлипкий стул опасно заскрипел, но пока выдержал. Контактная чашечка отпрянула от виска, разорвала связь. Николай качался на месте снова и снова, в конце концов сполз со стула прямо на грязный пол. — Я сейчас отчётливо чувствую, — пробормотал он, — как мало в моей жизни смысла… Грибы словно потянулись к нему все разом, со всем сторон единым движением. Они в секунду разрослись, заполнили собой почти всё свободное пространство контейнера, перекрыли окна и двери. Где-то исступленно завыл кондиционер, пытаясь прогнать воздух сквозь грибную массу. Николай лежал на полу и смотрел в потолок — в трепещущие мембраны, дрожащие усики, гибкие отростки и гладкие шляпки. Они были прекрасны. Они все были прекрасны. — «Люди удивительны», — раздалось у Николая в голове, и он вздрогнул. Он даже не заметил, когда гнижцхк успел снова наладить с ним телепатический контакт. — «Вы совершенно не похожи на нас, — в привычном скрипящем голосе гнижцхка появились какие-то странные интонации, он словно успокаивал, баюкал Николая. — Вы так легко создаёте эмоции и так беспечно ими делитесь. Это потрясает». — А вы потрясаете нас, — пробормотал Николай. — Мы смотрим на вас точно так же. Мы видим чудо. — «Вот здесь рождается печаль, тоска, горе, — Николай почувствовал, как грибные отростки едва ощутимо касаются его макушки. — Вот здесь — любопытство, тяга к чему-то новому. — Прикосновения сместились. — Тут злость, ярость, гнев, а совсем рядом — любовь…» Николай завороженно сосредоточился на прикосновениях, следил за движениями грибных отростков по его голове. — «А тут радость, — грибной отросток остановился в центре лба, почти на переносице. — Люди редко приносят нам радость. Мы не знаем, почему». — Я хочу остаться здесь навсегда, — пробормотал Николай. — С вами. Не думать о том, что снаружи. — «Тогда вы не сможете получить новых эмоций для нас», — резонно заметил гнижцхк. Николай сел. Оглянулся вокруг, как-то даже удивлённо, будто забыл, где находится. Надел очки. Грибы тут же отпрянули прочь, освобождая пространство, возвращаясь к своему нормальному количеству. — Простите за эту истерику, — Николай встал. — Я пойду. Ещё увидимся, я думаю. Он просто не мог сюда не вернуться. Не только потому, что после очередного спектакля эмоции опять будут распирать его изнутри, разрывать сердце в клочья. Но и после всего, что случилось сегодня — не мог не вернуться. Не мог.

***

Врать получалось легко и складно. Николай сказал участковому терапевту, что у него температура, которую он вот только-только сбил, насморк и ещё кашель. Даже выдавил из себя какое-то подобие покашливания, а нос предусмотрительно натёр рукой перед входом в кабинет, чтобы выглядел красным и отёчным. В последний раз он так прикидывался ещё в школе, чтобы пропустить контрольную по ненавистной органической химии — оказывается, и во взрослой жизни такие умения пригождаются. — Скорее всего из-за переутомления иммунитет просел, — прокомментировал совсем молодой доктор, Николай ему почти в отцы годился. — У вас такие синяки под глазами, не отдыхаете, поди? — Да нет, стараюсь, — вяло запротестовал Николай. — Или стресса много, — доктор застучал по клавиатуре. — Может, в отпуск сходите? Или работу смените? — На больничном отдохну, — отшутился Николай. — Вы насчёт своего образа жизни подумайте, — доктор посмотрел на него на удивление проницательно. — А то каждый месяц будете на больничном отдыхать. Сейчас Николаю хотелось только упасть на кровать, развернуться лицом к стене и ни о чём не думать. Не идти на работу. Не ехать в командировку. Не сидеть перед сценой. Не выплёскивать эмоции всепринимающим гнижцхкам. Больничный станет ему настоящим спасением. Прекрасным оправданием перед начальником и перед самим собой. Себе врать тоже получалось легко и складно. — Назначения все я выписал, — доктор протянул Николаю только что вылезший из принтера листок, ещё тёплый. — Но на самом деле, лучше всего не с таблетками заморачивайтесь, а хорошо отдохните и пейте побольше тёплой жидкости. Вам этого хватит. — Я отдохну, — пообещал Николай. — Спасибо. До свидания. Выходя из медцентра, он действительно чувствовал слабость и усталость, как будто симулированная простуда стала реальной. Об руку со слабостью явилась мрачная опустошённость. Лучше бы Николай чувствовал себя несчастным, чем не чувствовать вообще никаким. Внутри шевелилась лишь тень сожаления. Он даже не мог расстроиться. В кармане зазвонил телефон, и Николай остановился прямо посреди тротуара, глядя в пространство перед собой, попытался понять, хочется ли ему поднимать трубку. Кто мог звонить? Что такого важного, ради чего стоило поднять руку, засунуть её в карман, вытащить мобильник?.. Звонок прервался, но через пару секунд зазвучал снова. Николай принял вызов, не глядя, поднёс телефон к уху: — Да? — Привет, пап! — сын, как всегда, звучал бодро и весело. — Чего трубку не берёшь? — Руки были заняты, — Николай глубоко вдохнул, потом выдохнул через нос, собирая себя в кучу. Сын не должен был знать, в каком он состоянии. — А с голосом что? — подозрительно поинтересовался Артём. Всё-таки что-то почувствовал. — Да простыл, от врача как раз иду, — почти не соврал Николай. — Сам как? Как мама? — Всё хорошо, — быстро проговорил Артём и перешёл явно к главной теме разговора: — Пап, у меня для тебя новость! Крутая! — Слушаю? — Николай переложил трубку от одного уха к другому, чтобы держать было удобнее. — Пап, я маму уболтал! — даже через динамик прорывалось ликование Артёма. — Она меня отпускает в другой город учиться, только если в Новосибирск, чтобы ты рядом был! Я уже и универ присмотрел, там общагу дают, так что не буду тебе мешать! Круто же? — Круто, — сказал Николай. — Очень круто. Настолько, что просто потрясающе. Он вдруг почувствовал, что мышцы лица напряжены, и как-то запоздало осознал, что это улыбка. — Так что документы я отправлю, и если всё получится — то в августе увидимся! — продолжал лучиться восторгом Артём. — Ну и потом весь год! — Всего один? — подловил Николай. — Планируешь вылететь на летней сессии и в армию? — Ты меня раскрыл, придётся менять мой коварный план! — расхохотался сын. — Ладно, я побежал, мне к репетитору надо. Просто хотел тебя сразу порадовать. — Спасибо, — отозвался Николай. — Порадовал, Тём. Правда, порадовал. Он всё ещё стоял посреди тротуара, запрокинув голову к небу, наверняка всем мешал, но сейчас ему было плевать. В груди наконец-то зашевелилось что-то живое, такое тёплое и нежное, как солнечный свет, как бестелесное воплощение улыбки, как объятия близкого человека. Чистая, порождённая любовью радость. Её было так много, что она, казалось, сейчас переполнит Николая, выплеснется наружу, затопит собой площадь Маркса и растечётся: по проспекту вниз к Оби, по Ватутина в две стороны, водоворотами через кольца к площади Станиславского, стремительным потоком по Сибиряков-Гвардейцев… Слишком много радости для одного человека! Хотелось немедленно поделиться ей, осчастливить кого-то ещё! В голове мелькнула привычная мысль, Николай даже развернулся в сторону металлических контейнеров на остановке, но не двинулся с места. Нет. Эта радость — только его. Личная. Слишком важная, чтобы выплёскивать её, сидя на колченогом стуле в грязном контейнере, слишком значимая, чтобы обменивать её на деньги, слишком интимная, чтобы надеяться, что чуждые нечеловеческие гнижцхки окажутся способны оценить её по достоинству. Он знал, что, пусть сейчас по лицу не текут слёзы, в руках не поселилась дрожь, а губы не искусаны до крови, это чувство во много раз сильнее всего, что он мог бы испытать на самом потрясающем спектакле. Эту радость он сохранит в своём сердце и будет упиваться ей до самого августа, до встречи с сыном. Эта радость придаст ему силы и смысл жить дальше. Ведь жизнь дана нам для радости.