belonging

Снег в волосах тает так легко, мгновенно превращая белые пушистые хлопья в прозрачные капли. Они неспешно стекают вниз по беспорядочно растрёпанным прядям, либо же бесследно впитываются, исчезая. И снег всё падает и тает, влетая из разбитого окна — когда-то оно было украшено огромным витражом, изображавшим красивую старинную сказку, или же то была легенда? Сейчас же это всего лишь слепая холодная дыра в стене, сквозь которую видно, как клубится ночной туман да хищно щерятся мрачные остовы деревьев, путающих в своих ветвях яркий диск полной луны. Идеально круглый, точно золотая монета. Карминно-красный, как драгоценные рубины — точно такой же, как кровь, пролитая много лет назад в этих стенах. Эта ночь идеальна для призыва. Эта ночь идеальна для мести. Слабевшее от холода и потерянной крови тело едва движется, до раздражения медленно очерчивая последние витиеватые символы: кто бы ни придумал этот ритуал, он не рассчитывал на то, чтобы выжить по его окончании — такая потеря крови слишком велика, чтобы остаться неощутимой. Прибегнуть к подобному шагу всё равно, что поставить на кон всё — даже саму жизнь. Но ведь у него больше ничего и нет. Обувь и одежда его едва греют. Может виной всё та же потеря крови, может дело в том, что тонкие тряпки едва рассчитаны на то, чтобы бороться с холодом — они истёрлись от времени и долгого ношения, а цвет их давно стал неразличим под слоем дорожной пыли и грязи. Бледные сухие губы шепчут слова призыва надрывно, едва слышно. Говорить громче сил уже просто нет. Кровь из порезанных запястий всё ещё струится, едва останавливаемая наспех оторванными лоскутами ткани; и в неясном пляшущем свете догорающего в стороне факела она кажется до мерзкого яркой. Пугающий кровавый багрянец пачкает ровные строки чернил на ветхой, местами истлевшей бумаге, но человек почти не смотрит на них — давно уже выучил наизусть. Он не боится умереть этой ночью. Он боится, что и в этот раз допустил ошибку в начертании круга — и очередное красное полнолуние будет встречено понапрасну. Когда демон слышит слова призыва, произнесённые слабеющим голосом, он не спешит явить себя. Прислушивается. Принюхивается. Предвкушает. Чувствует сладкий, упоительно-живой запах свежей крови — совсем горячий, едва уловимо горчащий от замешанной в нём старой жажды мести, пронесённой через многие годы, отравляющей предоставленную ему душу долгие, мучительно долгие часы. Демон со слабым интересом смотрит на жалкую, измождённую долгими летами скитаний, лишений и горя фигуру, что упрямо продолжает лепетать глупые слова призыва, придуманные непонятно кем и для чего — нужно было всего лишь верно нарисовать дверь, да и только. Всё прочее — надуманная мишура, смысл которой — придать торжественности происходящему. По сути же — лишь пустая трата времени, которого всегда так мало было отведено ничего не понимающему человечеству. Человек, шепчущий слова призыва, слаб, а волосы его — наполовину тьма, а на другую — скорбная платина проседи: отчётливый след пережитого однажды горя, унёсшего с собой когда-то половину души, что теплила в себе всё светлое. Но то, что от неё осталось… Демон предвкушающее улыбается, чувствуя этот манящий аромат: прошедшая сквозь столькое и закалённая временем, она точно не будет похожа на прочие. — И каково же имя того, кто решился призвать меня? — Хонджун. — И чего ты желаешь? — Мести. Эта цена так проста и скучна. Демон часто слышит подобную стоимость чужой бессмертной души — настолько часто, что и не всегда теперь соглашается уплатить её. Всего лишь месть. Всего лишь горстка жизней тех, кто отнял у человека, Хонджуна, ту самую часть души, что теперь не достанется ни демону, ни небесам. Она погребена во времени, сожжена дотла в давно погасшем пожаре, который должен был унести с собой и следы чужого злодеяния. Но память человеческую не выжечь пламенем. И время никогда не сотрёт её дочиста. Те осколки души, что получит себе демон по итогу, стоят десятки других. Человек, Хонджун, до смешного забавен и так по-земному противоречив, что демон почти с интересом порой наблюдает за ним. Он безжалостно смотрит в лица тех, кто отобрал некогда трон его семьи, и будто бы не слышит их жалких, отчаянных просьб о помиловании. Он не замечает их оправданий и слёз. Но стоит демону приступить к исполнению своей части договора, как Хонджун потерянно, почти испуганно отводит взгляд — он не переносит вида крови, хоть в ту ночь так легко писал ею символы когда-то утерянного ритуала на засыпанном снегом полу. В том самом зале, где однажды должна была проводиться его собственная коронация. В том самом зале, где был исполнен кровавый заговор, в последствии которого спасся лишь наследный принц, потерявший всю семью и живший все эти годы, ведомый лишь одной-единственной жаждой: месть порой лучшая цель, чтобы выжить. Вот только сам он так и не смог в ней преуспеть. Лишь в наивных легендах глупых крестьян доблестный герой легко воздаёт по заслугам коварным злодеям. Жизнь — не дурацкая сказка, основа которой — мораль и доблесть. У всего в ней есть своя цена. Вопрос лишь в том, согласен ли ты заплатить её. Демон знает всё это лучше прочих. Он проживал среди людей сотни жизней. Помнит себя и юношей, и девушкой. И слабым ребёнком, и седым стариком. Он побирался на площадях, ловя на себе надменные взгляды. Он повелевал империями, купаясь во всеобщей любви. Демон видел, как рождаются и гаснут страны. Наблюдал, как растёт и крепчает человеческое тщеславие. Он был свидетелем тысяч проявлений добродетели и видел миллионы масок, за которыми прячутся человеческие пороки. Всё земное давно уже наскучило ему. И человек по имени Хонджун — лишь очередная песчинка, что легко затеряется в бесконечном потоке прочих — безликих и одинаковых. Он — всего лишь человек. — Как тебя зовут? — однажды спрашивает Хонджун. На его двухцветных волосах — тяжёлая корона, украшенная десятками мрачно посверкивающих изумрудов. Он сидит в опустевшем тронном зале, устало оперевшись рукой о подлокотник трона, и украшенные перстнями пальцы бессмысленно играют с золотыми вензелями на длинной отделанной платиной трости. Обитая мехом мантия давно уже соскользнула с по-прежнему хрупкого плеча, но Хонджун точно и не замечает этого, хотя по недавно восстановленному замку всё ещё прячутся зябкие сквозняки. — Ёсан, — просто отвечает демон, выходя из тени, и смотрит на человека перед собой уже не скрываясь. Он просил о мести — она исполнена. Он просил десяток лет на троне, чтобы восстановить королевство и вернуть из заточения какого-то далёкого родственника, имени которого демон не стал даже запоминать, и которому можно будет передать трон вновь цветущего королевства. Эта ночь — последняя в отведённом сроке, но демон не спешит забирать положенное. Он ждёт. Душа, источающая столь соблазнительный аромат, не может быть такой же, как прочие. И Хонджун оправдывает ожидания. Он повторяет чужое имя несколько раз, точно пытается услышать в нём что-то для себя, но затем демон слышит и другие слова. И это не привычные мольбы об отсрочке, не лесть или проклятия, что обычно говорят те, за кем он явился. — Обряд изгнания давно утерян, — с улыбкой говорит демон. — Где ты его нашёл? На обширном полу тронного зала вспыхивает синим пламенем пентаграмма, и руны её — не начерченные в суматохе символы. Они выведены твёрдой рукой, выгравированные прямо на камне ещё тогда, когда это место вновь восстанавливали и перекладывали пол. Хонджун готовился к этой ночи давно, и сейчас голос его твёрд, когда произносит слова изгнания. Он точно не слышит вопроса, заданного демоном, продолжая говорить их всё громче. И в чёрных глазах его… Вот оно! Упрямое, отчаянное желание жить. Бороться. Противостоять. Забрать своё, чего бы это ни стоило. Он не отдаст душу так просто. Не упустит даже тени возможности, смиренно дожидаясь своей участи. Вот чем был так притягателен его аромат. Эта сила. Эта любовь к жизни, взращённая почти на слепом упрямстве. Вот что так жаждал заполучить демон. Вот чего он столько ждал в отведённой ему вечности. Душу, что даже будучи разбитой на части, не сломится от всего, что уготовали для неё всемилостивые небеса. Ёсан легко переступает синее пламя пентаграммы, и отчётливый стук каблуков на его сапогах внезапно становится единственным звуком, который остаётся в пустынном зале — слова ритуала обрываются, рассыпаются разорванным жемчугом по каменному полу. Гаснут, как и холодное пламя совершенно бесполезного защитного круга. — Именно так, — почти с сожалением, нежно говорит демон, впервые видя растерянность на лице этого человека. — Забудь эти глупые слова. Они не станут твоим спасением. Слова — лишь слова и не более. Демон — лишь средоточие тьмы и теней, единственное спасение от которой — свет. Но откуда ему взяться в душе того, кто прибегнул к помощи тьмы? Хонджун внезапно чувствует холод, который не замечал до этого, но исходит он вовсе не от открытых ставней окна: источник его — хрупкая на вид фигура, что так медленно двигается к нему. Облик, выбранный им сегодня, словно насмешка. Смерть не может быть так красива. Порождение порока не должно быть так притягательно. Но Хонджун смотрит и взгляд отвести не может. Не может вспомнить спасительных слов. Ни изгнание, ни молитва не идут на уста, а в голове точно разом воцаряется туман. Он должен бояться, но не чувствует даже этого. Только холод. А демон уже совсем близко. Он делает последние шаги вверх по ступеням пьедестала и всего на мгновение задерживается у замершего на троне человека, точно задумавшись о чём-то, а затем всё с той же несменной улыбкой садится на чужие колени. Лицом к лицу, внимательно всматриваясь в глаза напротив. Хонджун не произносит ни слова. Лишь непонимающе смотрит в ответ и чувствует, как непроизвольно тонет в ярко-зелёной радужке, которая будто бы горит на фоне чёрных, как сама тьма, глаз. И только сердце отчаянно стучит в груди, раз за разом готовое пробить хрупкие рёбра. — Именно так, — вновь повторяет демон своим невозможным голосом, всё понижая его до искушающего шёпота. — Ты мой и только мой. Не думай о спасении, — ледяные пальцы с острыми ногтями почти ласково пропускают сквозь себя чёрные и белые пряди, точно играясь. Успокаивая. — Не думай о побеге. Тебе не удастся покинуть меня. Человек рядом с ним впервые кажется таким испуганным, сбитым с толку. Он ждал мгновенной смерти или же жестокой расплаты, но эта внезапная нежность мучает его неведеньем куда больше, чем любая, даже самая искушённая пытка. Демон вдыхает терпкий аромат непонимания, смешанного со страхом, ловит его отчётливые нотки в самом дыхании Хонджуна, когда то отчаянно срывается с его всегда бледных губ. И тут демон впервые думает о том, каким этот человек станет, если дать ему не горстку лет, как уготовано всем его братьям, а чуточку дольше — каким он будет спустя тысячелетие или два? Сохранит ли он в душе этот огонь, что горит сейчас на дне его тёмных глаз? Или же сам попросит прекратить всё? Настолько ли сильна эта душа, чтобы справиться с гнетущей пустотой вечности, которую никогда не постичь коротким веком людским? Именно поэтому демон не забирает положенного себе. Не убивает того, кто попытался так глупо и наивно воспротивиться ему. Он скидывает с посеребрённых горем волос дурацкую корону, крепче сжимая в пальцах отросшие пряди, и целует глубоко и властно, даря пурпурную краску губам всегда мёрзнувшего человека, заставляя его лицо вспыхнуть от внезапности и не давая сделать и одного лишнего вздоха. Хонджун лишь роняет бесполезную трость, и та с громким звоном катится куда-то вниз по ступенькам, но монарх не замечает этого, как и не слышит, как улетела куда-то в сторону тяжёлая корона. Он только чувствует стальную хватку чужих рук и покорно отвечает, безмолвно повинуясь этому приказу. Если демон не убил его сразу же, быть может у него есть шанс ещё немного посмотреть на этот мир?