Мохито

      Стремительно темнело, чёрной синевой заполняя весь небосвод. Мгла с редко мелькающими звёздами сливалась с такого же оттенка морем, в котором проблески небесных жемчужин расплывались по невысоким, спокойным волнам, полосками ложась на солёную гладь.       Белые лежаки уродливыми призраками устроились на песчаном пляже. Закрытые зонты высокими и шумящими плотной тканью великанами стояли рядом с ними, взирая на две фигурки, меж которых был единственный источник света - небольшой чугунный фонарик, испачканный в саже, с маленькой свечкой посередине.       — Вы легко спустились с небес,       А я с опалёнными крыльями.       Это не любовь - только интерес,       И нельзя сказать наивное «мы».       Это не любовь - я за вас не умру.       Это не любовь - я вам не должна.       «Мне не больно» - нелепо совру,       Чтобы не сидели вы допоздна.       Это не любовь - Вас не будет       рядом.       Это не любовь - не скучаю.       За вашим нежным, безликим       взглядом.       Я всего лишь немного гнию.       Это не любовь - та сирень не вам,       Не вам море, звёздное небо,       Та улыбка, не для вас океан       И души моей белый лебедь.       Вы - голубь в небе бумажный.       Это не любовь - я за вас не умру.       А во мне тлеет надежда:       Я ради вас банально живу.       Держа за горло бутылку и переодически делая паузы между строками для глотков, девушка, эмоционально жестикулируя руками, гласно читала стихотворение. Пусть опьянение давало о себе знать, переодически вливаясь в текст ненужными паузами, смешками, жестами, а иногда внезапным объяснением той или иной метафоры - невозможно было не принимать красоты голоса белокурой Марии, спрятавшей часть головы в красной косынке.       Что-то возвышенное, с невозможным влюблённым придыханием и регулярными взглядами, - то ли ждущими оценки, то ли молящими о поцелуе. Она читала с той же нежностью, с какой мамы рассказывают сказки на ночь детям, трогая саму себя за руки.       А её спутница, поправляя запотевающие от жара её лица очки, внимала каждому, даже лишнему слову, при каждом звуке задаваясь вопросом: «ну что за ангел ей достался?» Тут же отвечая себе: «ангелы не пьют алкогольное мохито».       Зато ангелы умеют возносить, умеют защищать, умеют ограждать своими широкими белыми крыльями, словно одеялом с нежными лебедиными перьями от враждебного мира. От шума моря, от музыки, от алкашей на соседних пляжах, от светлого «зова» маяка, от раскатов волн. Невидимым занавесом младшая скрыла их от всего, на какое-то время сделав прозрачными, исчезнувшими.       И они сливались. Они сливались в «случайных» прикосновениях подушечек пальцев, в ненастоящих поцелуях через горло одной зелёной бутылки, (а потом ещё, и ещё одной) в преисполненных нежности взглядах - господи, ну кто посмел отдать Третьяковой эти невозможные светлые глаза, которые даже в кромешной тьме играли бликами космических тел?       Её аккуратные губы с явным намёками на помаду, которая теперь была на горлышке бутылки, размазанной в уголках губ и частями на щеках Лауры. Директор школы леди хранила эти поцелуи, каждый из них, каждый дружеский оставленный знак приветствия, каждое разгорячённое прикосновение. Лицо Лукиной - просто музей их любви, в котором запечатлён каждый момент, глухим ударом отдающий в душе. Будто сердце, больно бьющееся о рёбра от волнения перед встречей, которая обязательно начнётся с нежного прикосновения персиковых губ.       Её так правильно и ровно загоревшие ноги, намазанные кремом и поблёскивающие от него на тёмной, сухой гальке. Её аккуратные стопы, ухоженные руки с коротким насыщенно алым маникюром. Такого же цвета купальник и льняная белая накидка. Да вся она - сплошное воплощение красоты, воплощение всей нежности и трепета, который вообще могли когда-либо существовать.       — У вас замечательные стихи, Машенька, — колючая и ощутимо холодная игла где-то посередине лёгких, вызывая град мурашек по оголённым плечам, а в ответ всё тот же родной, горящий взгляд. Пусть и смущённый, но буквально просящий о последующих комплиментах, последующих действиях. — на досуге пишите?       — Уже нет. Это, знаете, такое давнее, мне лет 14 было. Влюбилась тогда впервые, в каждое стихотворение буквально всю себя вкладывала… сейчас только обрывками помню. Оно не самое ритмичное, но самое чувственное.       — А теперь почему не пишете? Вроде тем тоже разгуляйся.       — Талант пропить нельзя, — девушка кинула опасливый взгляд на алкоголь. — а вот перерасти вполне. Выросла и разучилась любить также воздушно и безвозвратно, как тогда.       — «Разучилась любить»?       Девушка отвела глаза от моря, подняв на Лукину, с неким сожалением и удивлением глядящую на неё. Мария поджала губы и согнулась, обхватив ноги руками, а на колени положив голову. Её локоны начали легонько трепетаться от дуновения ветра. Она закрыла глаза и сильнее прижалась к самой себе, словно маленький ребёнок, чего-то испугавшийся и забившейся в угол. Её крылья стали потихоньку пропадать, а силуэты девушек проявляться.       — Вы правильно услышали.       Словно резкий морской запах, их окутала тишина, нарушимая лишь бьющимися волнами, да звенящим о гальку стеклом.       — А хотите я вам тоже стихи почитаю? — заметно смущаясь, пусть и не сбрасывая свою маску директора, проговорила Лаура, закинув ногу на ногу. — Не свои, конечно, я талантом стихосложения, к сожалению, не наделена.       Третьякова хихикнула и благодарно улыбнулась, выпрямившись. Подвинула свой лежак к соседнему, своими коленями касаясь чужих и, с видом заинтересованной ученицы, которая изучает все предметы с огнём в глазах, положила голову на свои ладони, а после моргнула в знак согласия. Старшая, предварительно вздохнув и повертев шестерёнки в своей голове, чтобы а точности вспомнить иногда стирающиеся, но навсегда оставшиеся в памяти слова, тихо и не с таки выражением начала читать.       —Я спросил сегодня у менялы,       Что дает за полтумана по рублю,       Как сказать мне для прекрасной       Лалы       По-персидски нежное «люблю»?       Я спросил сегодня у менялы       Легче ветра, тише Ванских струй,       Как назвать мне для прекрасной       Лалы       Слово ласковое «поцелуй»?       И еще спросил я у менялы,       В сердце робость глубже притая,       Как сказать мне для прекрасной       Лалы,       Как сказать ей, что она «моя»?       Женщина остановилась и, подняв очки, протерла пальцами глаза, стараясь не размазать тушь. Мария внимала её скованным движениям и открытым словам, с неприкрытым наслаждением наблюдая за любым изменением в лице или голосе. Статная, с расправленными плечами, строгая и в чём-то даже грозная рядом с Третьяковой становилась маленькой девочкой, с трепетом и страхом рассказывающая своё первое выученное стихотворение на день рождения мамы.       Безумно хочется касаться, безумно хочется тянуться, но страшно. Она хрупка и неприступна, словно древнегреческая статуя на высоком постаменте в музее, тронешь - разлетится на свои ангельские перья, но не прикоснёшься - саму разорвёт от любви.       И ответил мне меняла кратко:       О любви в словах не говорят,       О любви вздыхают лишь                   украдкой,       Да глаза, как яхонты, горят.       Поцелуй названья не имеет.       Поцелуй не надпись на гробах.       Красной розой поцелуи веют,       Лепестками тая на губах.       От любви не требуют поруки,       С нею знают радость и беду.       «Ты моя» сказать лишь могут             руки,       Что срывали черную чадру.       С невозможной нежностью, которую Лаура старалась передать, несмотря на регулярную сталь в голосе, женщина закончила читать стихотворение, сложив ладони на бёдрах, кончиками пальцев касаясь острых колен блондинки.       — Есенин? — нарушив сладкую тишину, спросила Третьякова.        — В точку, Мария Владимировна, — отстранённо ответила Лукина.       Нет, она не монстр, не снежная королева, даже не каменная бесчувственная статуя - просто страх случайно разбить или поранить своего хрупкого фарфорового ангелочка слишком велик. Кажется, стоит лишь строго или, не дай боже, раздражённо на посмотреть на Марию, как всё её тело тут же покроется трещинами, а маленькие керамические осколки упадут на пол, исцарапав саму Лауру.       — Я вас любил: любовь еще, быть может, — внезапно начала Мария, пересев на соседний лежак и прижавшись к директору, чувствуя жар её тела и собственный завязывающийся узел внизу живота.       — В душе моей угасла не совсем; — в тон ей продолжила Лукина, осторожно, словно спрашивая разрешения, обвиваясь змеёй вокруг тонкой талии блондинки.       — Но пусть она вас больше не тревожит;       — Я не хочу печалить вас ничем.       — Я вас любил безмолвно, безнадежно, — Третьякова встала на колени, положив свои локти на чужие ровные плечи, а руки сцепив в узел на лопатках возлюблённой.       — То робостью, то ревностью томим; — Лукина придвинулась ближе к девушке, не спуская ладони с её тела и запустила пальцы в белокурые волосы, играя с ними, как ветер с листьями.       — Я вас любил так искренно, так нежно. — между персиковыми и более тёмными, строгими и тонкими губами остались жалкие сантиметра два, да мохито на дне бутылки.       — Как дай вам Бог любимой быть другим, — в унисон закончили они уже другу другу в поцелуе.       Мария не зря перебралась на чужие колени - так целоваться было гораздо удобнее. Девушка расцепила руки и одной обвила чужую шею, а вторую прижала к щеке, ноготками касаясь ушей старшей. Лаура медленно спустила ладони с талии на бёдра, расположив их по бокам и сжав «ушки» младшей. Она сладко простонала сквозь поцелуй.       Третьякова первая разорвала поцелуй, откинув голову назад. Лукина, воспользовавшись возможностью, тут же спустилась у её нежной шее, оставляя на ней стремительно алеющий цветок засоса. За ним ещё, ещё и ещё один. Пятна багровели, заполняя бледное полотно кожи.       Забвенно и страстно, будто героини самой дешёвой бульварной мелодрамы, они наслаждались, находились в этом моменте любования друг другом. И только с ней и только для неё быть самой податливой, послушной или властной, одержимой, приказывающей. Горячие, буквально огненные тела и леденящие прикосновения. Мерзлое сердце, на котором проросли одуванчики, - нужен был лишь правильный уход.       Младшая повела по острым позвонкам Лауры подушечками пальцев, очерчивая изгибы. Затем, запустив руки пол футболку, перешла на рёбра, продавливая каждый проём между костей. Старшая сдержанно засмеялась и перехватила чужие ладошки, оставив на них лёгкие поцелуи, а после положив на собственную талию. После повела по белоснежным ногам, сгорая от касаний к бархатной коже то вверх по бедру, то обратно к колену, то поднимаясь до самой мочки уха.       Слияние с ангелом - грех. Но кто же знал, что грешить так сладко и приятно?