Превращение

В двадцать лет Чонину стало вдруг очень сложно понять, что в его жизни происходит. Семья разваливалась на глазах, утягивая в бешеный поток сестру-одиннадцатилетку. Девушка, с которой он встречался со школы, ушла от него, потому что все общее растерялось за годы. За съемную квартиру оказалось платить нечем, но все равно придется, и Чонин уже предвкушал, как следующие две недели будет жить на рисе с нихуем, потому что последние деньги ушли на подарок лучшему другу. А, ну и еще Чонин вдруг проснулся утром с огромным, мать его, рыбьим хвостом от самой жопы. — Привет, Чан! — начал он звонок тоном, который не должен был предполагать никакого подвоха, но друг, радостно улыбавшийся в видео и машущий рукой, сразу же нахмурил брови, — как твои дела? Чем занимаешься? — Что у тебя произошло, чудовище? — Почему сразу произошло, — показательно обиделся Чонин, надувая нижнюю губу и раскрывая глаза так, чтобы они были особенно выразительными. Выразительно получилось — на маленькой иконке сверху он был сладким и прехорошеньким. Чонин мысленно себя похвалил. Чан никогда не был устойчив к этому приему. — …итак? — Чонин закатил глаза и перевел режим съемки на заднюю камеру. Откинул одеяло. Пошевелил хвостом. Хвост пошевелился, но ощущения были странными — как будто у него затекло что-то, во что склеились ноги, когда его позвоночник (?) вдруг (?) решил сам (?) продлиться (?) от копчика до ступней (?) Если честно, Чонин в душе не ебал, как эта хуета работала, но было неудобно. Чан подавился чем-то, что он там пил, и закашлялся. Чонин вернул камеру в прежний режим и улыбнулся так мило, как только умел. — Приедешь? И Чан приехал, написал, когда подошел к подъезду и вбил код по-памяти в подъездную дверь, но вот нюанс — ключей от квартиры у него не было, и ни у кого кроме Чонина не было. В свое время он отказался дать даже маме дубликат «на всякий случай», потому что знал Чонин эти ее всякие случаи и никого постороннего, а особенно маму с ее заебавшей за 18 лет гиперопекой, Чонин в своей крохотной съемке видеть не хотел. Чана хотел. Но Чана он хотел вне зависимости от того, есть у него ключ или нет. — И что нам делать? — неуверенно спросил Чан в голосовом сообщении, будто Чонин был охуеть каким экспертом в таких вопросах. — Не уходи никуда, стой под дверью — попросил Чонин в ответном голосовом и подумал, что всякие приключения и челленджи ему больше нравится смотреть на ютубе. На самом деле, когда утром прошел первый шок, он подумал, что что-то в этом есть. Изюминка! Опыт! На хую, он, конечно, такой опыт вертел, но так уж сложилось, что член, который Чонину скорее нравился несмотря на общее недоумение человеческой… комплектацией, тоже втянулся в хвост. Это было одно из первых сомнительных впечатлений, которые он пережил с утра. Только бы не пиздануться об угол — подумал Чонин и скатился с кровати, прикрывая руками голову. Звук падения глухо провибрировал по полу, и Чонин скривился от того, что мерзкая старушенция, которая жила прямо под ним, наверняка опять будет жаловаться хозяйке. За те два года, что он жил в этой квартире, старуха каждый месяц рассказывала всем о том, что здесь наркопритон, бордель, танцы-шманцы каждый вечер, и вообще он ее заливает, трясет ей люстру и громко дышит по ночам. Чонин нежно думал о том, как оставит у нее на коврике много собачьих какашек, когда будет съезжать. Он подтянулся на руках и, волоча хвост за собой, пополз к двери. Это оказалось странно. Пол был не слишком чистый. Пыль и мелкий мусор налипали на руки, и Чонин сделал себе мысленную пометку, что когда вся эта хрень закончится, и ноги к нему вернутся, нужно будет убрать квартиру. Убирать квартиру не реже раза в неделю — решил он, очутившись в прихожей, где ситуация оказалась еще хуже. Здесь он всегда мыл в последнюю очередь и не слишком тщательно, потому что, ну, зачем вообще здесь мыть, если все равно натопчут. Ключи, как и ожидалось, нашлись на тумбочке. Руки ныли, хвост болел и ощущался чужеродным, как будто что-то шло неправильно. Как будто не намазал кремом руки после мытья посуды — осознал Чонин. Пользуются ли рыбы кремом для хвостов? Под чешуйки где-то в районе бедер забился комочек пыли или случайный волосок, и это страшно раздражало. От вида коврика Чонин скорчил рожу, но дверь наконец открылась. — Почему ты не берешь трубку? — набросился Чан, влетая в квартиру. Без рук сбросив обувь на коврике, он метнулся к вешалке, оставляя на ней свою кожанку и бини, а потом повернулся к Чонину, скептически сложившему на груди руки, и погрустнел. — А, ну да. Пизда — подумал Чонин в рифму, и уголок его рта дернулся в мимолетной улыбке. — Переступи обратно, — сурово потребовал он, как будто ничего важнее этого на данный момент не было, — а то не вырасту, — и Чан, тяжело вздохнув, вернулся к двери и сделал, как велели. Чонин не знал, как его вообще терпели друзья с таким говнистым характером, но как-то терпели, любили и всячески баловали как младшего. С ужасом он ждал того момента, когда какая-нибудь обнаглевшая малолетка охомутает кого-то из компании, и лавры младшего перейдут к ней, а про Чонина забудут. Поэтому каждая новая пассия подвергалась тщательнейшему расспросу, и только потом, если Чонина все устраивало (особенно дата рождения), несчастная половинка могла влиться в круг. Его недалекие друзья, кажется, считали, что он просто заботливый и очень за них переживает, и только Минхо что-то подозревал. — Что ж, — сказал Чан. — Что ж? — Что ж, — повторил он, и Чонин закатил глаза, — и давно это с тобой? — Чан взмахнул рукой и очертил круг. Со стороны круг больше был похож на жопу, чем, собственно, и являлся. С формулировки Чонин тоже, к слову, выпал. — Хвост? — уточнил Чонин, как будто это он был тупой и сразу не понял, на что намекает старший, — хвост с утра. Как у Кафки, знаешь? «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна…» Когда Чан поморщился, Чонин понял, что из-за нервов и некоторой насмешливой истерии вследствие этой необъяснимо тупой ситуации, его чувство юмора упало еще ниже. Ну и ладно, главное, чтобы ему нравилось. Лежа в ванной, куда его отнес Чан, и вымывая из чешуи пыль под струей душевого шланга, Чонин наконец-то впервые за утро почувствовал себя на своем месте. Ванная, конечно, была крохотулечная, но все равно от воды стало как будто легче дышать. Чан продолжал смотреть с некоторым сомнением, будто бы был уверен, что Чонин сейчас скатает этот чертов хвост со своих ног, как презерватив, и объявит, что он его наебал. Чонин бы хотел, правда, но Чан и сам уже как будто убедился, что хвост настоящий. Место, где хвост переходил в нижний правый плавник, страшно чесалось. Чан молчал и пырился. Чесалось со страшной силой, а даже в лучшие годы Чонин не доставал туда руками, не сгибая коленей, но теперь, когда у него был хвост, миссия казалась и вовсе невыполнимой. — А можно потрогать? — Почеши мне плавник? — произнесли они одновременно, и Чонин радостно улыбнулся тому, каким растерянным и смущенным показался Чан. — Где почесать? — и Чонин важно проинструктировал его, напоследок попросив, чтобы он был осторожнее и ничего ему не повредил. К ласковым пальцам Чана на нежной кожице плавников, он в итоге оказался не готов. Как и к реакции своего тела, потому что от прикосновения у него закатились глаза, очевидно, до самых белков, а из груди вырвался такой пошлый стон, какой Чонин никогда еще в жизни не производил и по своей воле никогда бы и не произвел. Чужая рука замерла, когда он дернул хвостом в порыве эмоций, и немножко воды вылилось за края ванны и разбрызгалось на пол. Старой крысе наконец будет что предъявить — отдаленно подумал Чонин, переживший, кажется, своей первый оргазм в теле рыбы. Ощущения были непередаваемыми. Как и лицо Чана. Чонин вперился взглядом в его бедра и почувствовал, как удовольствие разлилось по всему телу повторно. — Чан? — М? — У тебя что… встал? — Чан перевел совершенно ошарашенный взгляд со стены на Чонина и честно признался: — На такое бы и у мертвого встал, — в глазах его плескалось отчаяние. Чонин расплылся в польщенной улыбке и подумал, что контекст, конечно, оставляет желать лучшего, но с этим вполне можно работать. Мертвого, конечно, не надо, но на будущее можно учесть. Вообще любимым занятием Чонина было измываться над людьми. И если мог существовать человек, который бы оказался полной его противоположностью, это наверняка был бы Чан. Чонин потому и позвонил ему почти сразу, как прошла первая истерика. Чан — надежный, как поебота, заботливый, терпеливый. Красавица-спортсменка-волонтер и прочие хорошие качества, которые могут и не могут сочетаться в одном человеческом существе, складывались в одного доброго Чана. И в этого Чана Чонин был влюблен уже полгода. Четыре месяца назад он даже признался, но получил в ответ искреннее: «Мне жаль, но я не испытываю к тебе тех же чувств», и даже после такого они остались прекрасными друзьями, потому что это же Чан! Он смягчал любую острую ситуацию, смеялся над дурацкими Чониновыми приколами и пропускал все попытки флирта мимо ушей, как будто был глухой, слепой и тупой одновременно. Чонин знал, что не был — как Чан ни старался, он не мог спрятать то острое, что виделось в его глазах. И Чонин тек по Чану, как сучка, именно потому что чувствовал, что за всей этой Чановой булочка-для-всех мишурой есть Чан, который вполне может въебать и выебать. Впрочем, и вид «Чан заботливый» ему тоже нравился до дрожи в коленках, потому что выполнял все его прихоти в пределах разумного и вообще был милый, растерянный и местами очаровательно недалекий. Типа как сейчас, когда вышел на кухню, чтобы принести Чонину что-нибудь перекусить, и вернулся растерянный и с большими глазами. — Нинни, а где еда? — и Чонин вспомнил, что никому решил не рассказывать о финансовых проблемах в семье и у него лично, потому что одно дело капризничать и милашничать, выпрашивая у друзей еду, и совсем другое распахивать грудную клетку, вытаскивать оттуда проблемы, нанизанные на ленточку, и демонстрировать всем желающим. Чонину нравилось быть веселым и язвительным. Грустным и язвительным Чонина бы никто не любил. — Нет еды, — сказал он и отвернулся, — рис на верхней полке слева. Возможно, в морозилке лежит половина куриной грудки. Но может и не лежит. — Из этой грудки Чонин планировал сделать себе суп, потому что сытно, может и не получилось бы, но суп — это дешевая еда, которая согревает живот и прогоняет на время чувство голода. Он отлично знал это по опыту. Чан постоял еще немного на пороге, а потом развернулся и вышел. Чонин услышал звон ключей в коридоре и подтянул, насколько это было возможно, хвост к груди. Грустным Чонина не любил даже сам Чонин. Чан вернулся минут через двадцать и чем-то загремел на кухне. Потом принес Чонину в ванную тарелку горячей яичной лапши с говядиной и грибами, впихнул в руки и молча гладил по голове, пока тот ел. Когда спина затекла, а вода остыла, Чонин тихо попросил отнести его на кровать. Настроение так и не вернулось, и он просто молчаливо ожидал, когда все закончится. Когда к нему вернутся ноги, и он не будет нуждаться в чужой помощи, чтобы передвигаться, готовить и находить себе развлечения. Когда Чан вернется домой, а Чонин забудет о том, что тот видел его уязвимым и слабым, и можно будет продолжать флиртовать, приставать в шутку и вести себя, как недолюбленный ребенок, окруженный старшими братьями, которые пытаются смягчить участь мелкого, брошенного с родителями, но больше веселятся и балуют, чем действительно как-то помогают. Чонин знал это чувство беспомощности, потому что он был здесь, а Соен осталась там одна. Чонин сам воспринимал это как предательство, даже если Соен ни разу ничего ему не сказала на этот счет, оставаясь, несмотря на свой взрывоопасный возраст, с ним ласковой, как котенок, и радующейся всякий раз, как он приезжал. У них в семье все дерьмовое, что можно было, унаследовал Чонин, Соен по остаточному признаку досталось лучшее. Чан опустил его на полотенце, разложенное вдоль кровати, чтобы не намочить простыни стекающей с Чонина после ванны водой, и взяв другое в руки, бережно обмакивал ему хвост. От прикосновений было щекотно и как-то трепетно. Чонин смотрел на легкую полуулыбку Чана, когда он в очередной раз осторожно прижимал полотенце к его телу и мягкими мелкими движениями, не полностью отрывая ткань двигался по направлению роста чешуи, чтобы случайно не ранить и не повредить. Бицепсы Чана, когда он снял худи и остался в одной лишь тонкой черной футболке, медово светились в солнечном свете — впервые Чонин порадовался, что так и не повесил шторы на окно после стирки. В глубоком вырезе рукава виднелись грудные мышцы. От того, насколько Чан показался вдруг красивым, защемило сердце, и Чонин судорожно вздохнул, а Чан обернулся на звук и улыбнулся. Эта улыбка смягчила уголки его глаз, и выражение лица как будто стало еще более притягательным. Чонин смотрел на Чана, жадно впитывая каждую его черточку, и думал о том, как сильно он бы хотел сохранить этот момент в своей памяти, чтобы возвращаться в этот день и заворачиваться в него, как Чонин заворачивался в свою комфортную музыку, книги и пахнущий детством пыльный плед. Чонин думал о том, что его влюбленность в Чана ушла, сменившись на что-то большое и пушистое, что едва вмещало в себя его тело. Улыбке Чана он очень постарался искренне улыбнуться в ответ, но увидел, как что-то теплое во взгляде Чана треснуло, и оттуда потянуло изучающим рваным холодом. — Не уходи, — попросил Чонин, когда вечером Чан засобирался домой. — Пожалуйста. Эта просьба даже не была хоть сколько-нибудь осмысленна и вырвалась из Чонина случайно, когда он осознал, что вот-вот останется один, и даже не сможет проводить Чана до порога, как делал обычно, чтобы обнять на прощание и получить свою долю теплоты. Он всегда корчил рожи, когда его обнимали, и громче всех возмущался, что ненавидит, когда его трогают, но лез чаще первый. Постоянно всех трогал и ко всем приставал. Много делал такого, за что его можно было бы любить — даже вопли старухи о том, что его квартира превратилась в бордель, были несправедливыми лишь отчасти. Чонин иногда одалживал ключи от квартиры Хенджину, чтобы им с Сынмином было, где вместе провести время. Оттирание после этого спермы, вытекшей из презерватива, с пола кухни он воспринимал философски и даже как-то удовлетворенно — чем больше компромата на Хенджина у него будет, тем выше шанс, что Хенджин ему поможет потом. В конце концов, собачьи какашки для соседки Чонин не сам планировал собирать. А у Хенджина как раз была Кками, которую Чонин не любил всей душой, но был готов потерпеть ее существование, если она поделится… Если она поделится, да. Чан смотрел внимательно, как будто выискивал что-то в лице Чонина, что позволило бы ему отказать, но впервые (второй раз, если вспоминать ситуацию с едой) Чонин позволил себе не строить милую мордочку, не выпячивать губу, округляя влажные блестящие глаза, а смотреть прямо и уязвимо. Да, мне страшно оставаться одному — думал Чонин — да, я хочу, чтобы ты оставался со мной, потому что я боюсь проснуться посреди ночи и увидеть, что я по-прежнему рыба. Утром можно будет над этим посмеяться, но ночью над серьезным смеяться не получается. Вечерний сумрак и желтый свет лампы творили странные вещи. Чонину казалось, что тень Чана на стене не соответствует очертаниям самого Чана. Чан всегда решал чужие проблемы. Он просто приходил, и техника начинала работать, задание удавалось решить самостоятельно, все плохое испарялось, как будто не было. Чонин жалел, что его проблема с хвостом не решилась от присутствия Чана, но наверное, тот просто не был всесильным. — У тебя есть запасная зубная щетка? — спросил Чан, и Чонин почувствовал, что снова может дышать. — Под раковиной. Твоя лежит слева в разорванной синей упаковке, там сзади маркером подписано имя. Вроде сама щетка зеленая. Много людей хранят щетки своих друзей, которыми те пользовались однажды несколько месяцев назад, в надежде, что эти самые друзья снова останутся с ночевкой? Чонин не знал. Чан вернулся умытый и пахнущий его пастой. Влажные волосы блестели и кудрились. В руках он держал стакан воды, щетку Чонина и маленькую пластиковую салатницу. В полумраке Чонину чудились плывущие черные узоры, закручивающиеся по его предплечьям. Свет лампы по дороге к Чану натыкался на какое-то препятствие, из-за чего у отбрасываемой им тени как будто бы были рога, завивающиеся, как стебли комнатного бамбука. Чан подержал салатницу, куда Чонин сплевывал пену от пасты, а потом снова вышел из комнаты, вернулся с теплым влажным полотенцем для лица и осторожными движениями умыл его, как будто Чонин не мог потереть лицо полотенцем сам. Чан молчал и Чонин молчал тоже. Выражение лица Чана как будто бы было сердитым, губы крепко сжаты. Чонин пожалел, что заставил его остаться. Ну да, наверняка тому было некомфортно. Весь день возился с ним и вот не получилось сбежать. Когда Чан лег на другую сторону кровати, осторожно обнимая Чонина и прижимая к себе, стало еще хуже. Чонин повернул голову и шепотом позвал: — Чан… — на шорох, отозвавшийся мурашками на шее, он тихо спросил, — ты спишь? — Нет. В темноте Чонин чувствовал себя голым, и хотя по факту так и было, потому что он лег спать без футболки и белья, а потом хвост, ну и холодно как-то не было, чтобы одеваться. Но это состояние ощущалось как совершенно другой вид обнаженности. Еще более голый, будто с Чонина содрали защитную пленочку, и он остался под ней розовый и чувствительный. — Прости, что я такой. — Какой? — пробурчал Чан в плечо. — Ну такой. За то что позвал, за то что постоянно пристаю, за то что заставляю возиться со мной, за то что… — Нинни, — перебил Чан, положив палец на его губы, призывая замолчать, — то, о чем мы говорили несколько месяцев назад… ты все еще чувствуешь это? — Чан был так близко, что Чонин чувствовал запах его кожи и теплый запах собственного шампуня, который звучал совсем иначе на его волосах. От мысли, что если бы Чан поцеловал его сейчас, Чонин ощутил бы яблочный вкус своей детской зубной пасты, кружилась голова. — Нет, — прошептал Чонин и повернулся к нему всем телом, тяжело согнув хвост. Хвост нервно дернулся и опал. — Нет, потому что это стало сильнее, выросло во мне еще больше. Прости. И тогда Чан на самом деле его поцеловал. Не было какого-то ощущения полета, время не остановило свой ход, как Чонин ожидал, это не было какой-то неебической магией, на которую он рассчитывал. Просто теплое немного влажное прикосновение обветренных губ к его губам. И яблочный вкус зубной пасты, напоминающий трепет первого поцелуя. — Чан, — жалобно попросил Чонин, когда тот отодвинулся, — не издевайся, пожалуйста. Слишком много, — и Чан снова поцеловал его, на этот раз с напором, от которого мутнело в голове и что-то томной дымкой закручивалось в животе. Язык Чана, длинный и как будто острый, трахал его в глотку, и Чонин прижимался крепче, не особенно осознавая, что происходит, и повторял между поцелуями, когда они ненадолго отрывались друг от друга: Чан, Чан, Чан. Утром хвоста на месте не оказалось, зато на месте был голый Чан. Чонина такой обмен устраивал.