Скрытое желание

Сегодня туман. Холодный осенний день встречает людей чрезмерным ветром, сносящим преграды на пути. Листья запоздало кружатся в парных танцах, а ветки тянутся вверх без из занудного груза. Лучи лживого солнца обрамляют радостные личики детей, а тучки кроют их скорым намерением облить охлаждающей водой, намеренно остудив слабый иммунитет ребят. Дымка улиц стелется по светлому асфальту. Ее серые кудри обволакивают горизонт, и ступая дальше нескольких метров ничего не увидеть. Проблески светила не могут опуститься в болото, они утопают в завитках и отталкиваются на более величавые вещи. Например, на Сезара, скрывавшего образ на улице пока шёл в магазин. Пальто, недавно купленное, но потрепанное, словно дата приобретения не имела значения. Свитер, обволакивающий тонкое горло. Кончики оранжевых пальцев зарывались в черные пряди и оттаскивали всю веселость к глазам. Пустым в своем предназначение, не отдающим блика в светлое пространство. Темным заволакивающим спиралям. Мрак выглядывал из Сезаря, обнимал небольшой лик ранее счастливого человека. Позитивный Торрес умирал под кучей проблем, приваливших к слабому боку неожидавшего. Замерзшие руки лезли в карманы, а взгляд искал ту самую точку, за которую зацепится будет не грех. Потерять мать, только-только выздоравливающую после долгой реабилитации в восемнадцать — конечная черта подростковой жизни. Ни вечеринок, ни ночевок, на них можно было позволить себе отдохнуть и расслабиться. Апатия, топающая за тобой тенью и бессмыслица мыслей — единственный подарок, который Сезар получает. В добавок ко всему пропавший невесть куда Марк. Торрес топчется у лавочки в незнание садится ли ему или уйти под родной кров дома. Сезар запутался. Он совсем позабыл всё, что происходило в машине скорой помощи, когда он ехал вместе с полумертвой матерью в больницу. Но отчетливый звон телефона до поездки остался мелким отзвуком, незначащим ничего для поплывшего разума в тот момент. Сказал что-то не то? Или Сезар попросил сделать что-то, а Марк пришёл и… всё? Торрес может накручивает себя по уши из-за глупости. Хитклифф любит оповещать друга неожиданным звонком или приходом, так в чем проблема дождаться сюрприза? Сезар смотрит перед собой, скрестив руки и уныло опустив голову с плеч. Лавка под ним не прогиналась. Деревья трещали желтыми руками. От долгой болтовни с самим собой у Сезара начиналась мигрень. Колющая самые чувствительные точки, и продавливая по ощущениям висок глубоко в череп. Недосып. Торрес тёр глаза и рассматривал дымчатую дорожку парка. Зрение без того минусовое склонялось к увеличивающейся отрицательной цифре. Как иначе, если Сезар не носит свои очки. С беспокойством и смертью последнего родственника к нему пришли лишние беспокойства, которые считались в детстве глупостью идиота. Торрес и сейчас так думал, просто накладывать на себя излишек тупости не хотелось. Великая гордость. Склоняется он ближе к рукам, лбом напирая на «решетку» пальцев и внутренне замолкает. Небо тихое и грустное влечет тучи к себе. Пушистая вата располагается огромными извияниями, отдает на попечение целого города распознавание фигурок и ближайшего прогноза погоды. Свинец, сереющий в хвосте облаков, тяжелел с каждым поддуванием холодного ветерка. Непривычная погода для их теплого округа. Сезар хмурится, не понимая чем может наполнить мысли, кроме тревожащих ум картинок матери и гроба. Пальто держащееся одной пуговицей на благом слове продувалось сквозь утонченную ткань. Торрес перебирал пейзажи и останавливался на одном неизменно. На дороге домой. Машины бьют тирады бибиканьем и мерзкими сигналками из-за неудачной предсказательницы солнечных деньков по телевизору. Ветки хлопают с громким стуком. А серость наполняется темными проблесками с наступлением оттенков вечера. Сезар тупорится на очередном повороте непроглядной пелены и вздыхает, поворачивая вновь «в нужную сторону». Кажется, до дому ему идти и идти. Возвращаясь в домашнюю хижину Сезару по дороге домой казалось множество подозрительных вещей. То голос, знакомый до глубоких тембров. То силуэт той самой головы, скрытой под подолом капюшона, но Торрес ошибался, смотря на сколько большой лоб у незнакомца и разворачивался обратно, с опущенными с неловкостью глазами. Трогать прихожих по любому своему хотению не свойственно Сезару, на этом сказывалось отсутствие очков. Торрес ступает на порог с придыханием. Завывание ветреных досок, надуманные разумом тени и скребящее на сердце паника. Почему грудь трещит под таким напором ударов? Все в порядке, никакой опасности нет. Но Сезар склонившийся к уставшим ногам, чтоб снять кроссовки, упирается в темный угол открывающейся кухни и тихонько проделывает на входную дверь один замок. Потом подумает о трех других, но убедится в условном стрессовом состояние из-за маленьких странностей на улице понадобилось. Для блага нервов и сбережения денег на психолога. Он сбрасывает шелестящее пальто на крючок в прихожей, обувает тапочки. Пол скрипит без предупреждений и Сезар останавливается с занесенной ногой. Глаза жмурятся, руки покрываются мурашками, а по спине проходит мандраж. Турбо мотор журчит с новой подачей энергии и Торреса захватывает пожар. Беспокойство загорается из насоса, переходя плавно по телу. Сезар плавится в болоте горячего шоколада. По лбу стекают капли пота, кудри прилипают в неприятных ощущениях. Резвящиеся пиликанье белого шума на улице, бьющие окна на втором этаже ветки и неудачно закрепленный крючок с пальто, свалившиеся у порога. Ветер воет через щелку открытой двери, а Сезар напрягается, до сих пор играя в жмурки с невидимым врагом. Звон долгий, загадочный, словно звучит церковный колокол — настолько же мерзкий и отвратительный. Уши терпят дьявольское создание музыки, а Торрес распахивает взор не в силах устоять противному зову очередного вора. Он ступает к сваленному препятствию выйти и ставит на место. Ловушка. Шорох, лязг металла с кухни. Но Сезар догадавшийся с кем имеет дело пытается загнать в обратной уловке вторженца. Он не проиграет неказистой копии лика людского. Ни. За. Что. Сильные недоруки припечатывают к стене с такой яростью, что на Сезара что-то сыпется сверху. Он кашляет с потугами раздавленных в ударе легких и склоняется набок, поближе к закреплению совсем не романтических объятий с слизанной картинкой личности. Торрес из-за притеснения к вертикальной поверхности не развидит ни одного кусочка глупого инопланетянина. Зато дрожащие с истерией мышцы вовсю принимают силуэт прижимающегося живота. Рельеф не накачанного торса и Сезара тянет упасть на пол, не держа ноги. Темная прихожая без окон и непривыкшие глаза — худшая пара помощников. Давление подскакивает, а страх, мажущий по выставленным в ужасе глазам дрыгается в судорожном смятении. Куда лезть? Куда деваться? Извилины заполняются безмозглыми обезьянками, ищущими чего пожамкать во тьме ночной, в то время как за тобой гонится крокодил. Маленькая гостиница точно непроглядные озера джунглей без безопасных древесин. Рука незнакомца лезет к бьющимся в агонии органу. Сдавливает посередине грудь — точно в нужном месте и держит в болезненных тисках. Без порока сердца и других болезней связанных с этим Сезар поляжет мертвым грузом. Торреса хватают второй за кипяченный чайник головы. Все страшные чувства перекрываются смущением и потерянностью. — Ни за что, говоришь, Сези? — Игривые нотки играючие с тоном Марка. Торрес продастся церкви и богу, лишь бы слушать ежедневные бои колокольни, а не струйчатый мерный отголосок сердца под ладонью неизвестности. Извилины в полуобморочном шоке надумывают потешные сюжеты с акробатами-обезьянками и крокодилами, использованными в качестве львов и трезвость в капсулах вкрадчивых дум прекращается, — Угадив ко мне ты уже попал в сущий ад, милый мой друг. Сезара трясет. Тембр голоса смахивает на Марка до нервных повышенных ноток на концах слова. Выдает лишь усиленный бас, несвойственный пугливому Хитклиффу. Руки царапают плотные обои, ломая ногти до крови и спавшей до момента боли. Глаза рыщут узоры спереди в разгадках произошедшего, но мутный, запыленный серой дымчатой стеной взгляд мельтешит по очевидно бесполезной преграде. Сезар сжимает кулаки и украдкой заглядывает за спину, всё еще покрытой препятствием сонливости и нервного периода тела. — Ты… кто? — Сезар знает ответ. С этой тварью он справился в первый раз встречи. Его преследовали сегодня по пятам. Трусливая сволочь, — Что со мной будет? — В таком положении нужно заткнуть свой рот и молчать, Сезар, — Дрожь ходит ходуном по горбатым плечам и передается по разъезжающим стопам. Торресу сложно держаться. Сердце, неупокоеное после принудительной остановки на секунды, продолжает пробежку. Горло скрепляется мерзким комом. Слизь из невыпущенных слез и соплей скапливается неприятным осадком, — Будешь много говорить — оторву твой напыщенный язык. А могут ли это быть отчасти мысли Марка? Сезар утыкается недоверчивыми глазёнками на проступающую за спиной щеку. И не замечает расколотых пальцев. Он крутится, вертится, отдергивает зажатые вновь руки, и не встречая сопротивления, бьётся костяшками о деревянную полку тумбочки, не рассчитывая на маневр с безобидным решением отпустить. — Я и есть Марк. Олицетворение худшей его мечты, сокровенной и грязной в своих потугах извиниться в первую очередь перед небожителем, всевидящим насквозь его, — Свирепое, словно псиное дыхание в шею и Сезар замирает, больше не убегая, будучи высвобожденным и не прижатым. За послушание сухие, грубые губы, тонкие по своей натуре целуют открытую для наказаний шею, — С детства он хранит непредвиденное желание утолить жажду к мальчишескому телу и душе. И топится в заварушке десять лет. — С семи… Сезар шепчет. Глубинная опасность переданная от Марка не подвела, но была поздна в своем применение. Приукрашенная сказка для верящего во всё мозга ложилась явственно на действия Хитклиффа по отношению к нему. Сезара бросило в морозилку с кубиками льда в холодильнике. Мерзлое узкое пространство — все неприятные черты для запуганного в смятом и скомканном шаре впечатлений Торресе. Психика лопает пузыриками. Кости хрустят под тяжестью наливающегося усталостью тела. За пару минут Сезар готовится сам испытать соединение с райским местом сверху. Но его прерывают извращенная память альтернатива. — И я здесь, чтобы совершить его последнюю волю в самом эстетическом виде для Его божьих глаз. Пусть папуля видит мечтания своих глумливых детишек. Вскрик грянет в глотке огромным потоком желчи. Сезар не осознает происходящее. Разрушаемая миска спокойствия канет в яме раздумий и встречает крепкий пол. Осколки разлетаются и царапают нежные сентиментальные стенки черепа. До Торреса доходят слова с опозданием. ЛжеМарк поворачивает жертву лицом, снимает с узких плеч свитер, стискивает ремень в руках и встречается с крошечным сопротивлением. — Что такое, котик? — Альтернатив до противного угадывает желанное Сезарем прозвище и отвращение к себе кипит на корке сознания, — Вдруг силы появились царапаться? Или ты не хочешь увидеть нагого себя и Марка? Себя и Марка… Сезар раскрывает глаза, больше не пытаясь проморгаться. Душа стынет, готовится к забегу на далекий финиш. А Торрес пытается быть меньше. Скукоживается разом, опускает огромные глаза. Ноги прижимает, а стопы ездят врозь. Кожу щиплет — сквозняк с дождливой улицы. Бусинки сосков стоят под горкой холода. Сезар шипит, не закрывает зрячесть и вдупляет в завиеватую макушку склонившегося «Марка». Влажный язык пробует соленую от пота кожу, кусает бледную грудь, оттягивая в сторону. Сияние нечеловеческих глаз из-под челки «Марка» и из глотки вырывается стон. Торрес стыдится своего естества. Ничего практически не произошло, но он грязный, утопающий в болоте пошлости. Розовые соски подвергаются влажным лизаниям и мягким покусываньям. Другой стиснутый меж двух пальцев вытягивается в удовольствие. Сезар сдерживается, крупная трясучка расходится по телу и переходит на пах. Торрес красный. Вечерняя тьма не скрывает бордовых смущенных скул и жалобный, скулящий взгляд, не закрывшийся с начала сексуальных представлений. Стыд взахлеб захлестывает его, и Сезар тонет в противоречии отвращения и удовольствия. Перед ним «Марк» и Торрес боится даже шевельнуться, из-за навязчивого страха нереалии. Проворная рука, о которой Сезар раз сто успел позабыть пролезает в брюки и сжимает головку члена. Захватывает в кольцо и скользит по всей длине. Торрес стонет, опираясь на стену сзади и ему до той степени хорошо, что мерзко становится сердцу. Оно отсчитывает ритм сердцебиения и улыбается, продолжая махинации с горошинами сосков. Сезар убирают руку окончательно и захватывает в плен волосы, берясь сразу двумя. Скопившиеся слюни заполняют полость и Торрес сглатывает уж очень громко по сравнению с дыханием «Марка». Кровь, гоняемая сердцем разогревает изнутри и возбуждение приливает всё ощутимей и ощутимей. Поплывшее сознание не дергается под неаккуратными движениями и тасканиями за руки. Тьма дома двигается вверх и слепой в темноте Сезар предполагает то, что скоро он окажется в собственной комнате, где находилась в последний раз мать. Неаккуратный поворот и Торрес задевает гвоздь на стене. Дверь распахивается с неприветливым ворчанием и Сезару хочется так же просто избавится от непрошенного гостя — бормотаниями под нос. Царапина на запястье расцветает алыми красками. «Марк», учуявший раненого Сезара, слизывает выступавшие капельки и бросает того на кровать. Торрес просыпается из стратосферы оказавшись на постели. Извилины не работают, от силы лишь выводят картинки черных смазанных пятен перед глазами, чтобы Сезар смог увидеть блеск в глазах копирщика. Он не сопротивляется — тело странно тяжелеет, походя весом на слиток золота, и немеет. Торрес мычит и реагировать на что-то не может. Разум отключается от страшной картины, а поглаживания ниже живота вызывают сумбур. Волоски становятся дыбом, а Сезар стонет без той совестливой нотки разочарования, выражающую весь стыд и умственные мучения человека. Тварь знает как достать до плененного защитной коробкой мозга. Он перекрывает Сезару кислород придушивая адамово яблоко, чуть ли не ломая хрящик, а после достает до боков, испещрит их, оставляя фиолетовые гематомы и продолжает путь до бедер. Торрес стонет громче, развратней, и «Марк» скрывает улыбку в ложбинке живота. Живей, сильнее, беспощадней — читается в мокрых от долгого сдержания морганий глазах и просьбу исполняют. «Марк» прислонял к мягкой кровати, поглощающей придавленного к матрасу, Сезара. Шея зудела, мышцы сворачивались с гудением воющего поезда, а грёзы не видеть перед собой друга испарялись с каждым отделанным ходом врага. Последний укус на внутренней части бедра и Торрес прикрывает пыл лица бессильными руками, отводя голову в сторону. А Альтернатив загорелся от вида набухшей венки тонкой шейки. — Сучонок, — У Сезара миллионы звездочек перед глазами вальсируют зигзагами на ночном небе. Торрес задыхается и стонет позорно, с жалобными хрипами и недостающими до оргазма судорогами. Он верит, что разыгравшаяся фантазия виновата в пошлых галлюцинациях, но рука держащая на волоске жизни и смерти реальна до глухих визгов, — Пошлая сучка. «Марк» наклоняется к вставшему колом члену и игривого качнув его щекой, впускает в рот. Сезар не прекращает попыток забыться в бреду бессмысленных и несвязных мыслей. Два пальца меркнут в Торресе, а тот не связывает резкую боль и наполненность внутри. Сезар коленями зажимает голову альтернатива между ног, и противясь до сих пор своему возбуждению, пытается оттолкнуть рукой голову. Существо смеется над странным в двойственных решениях Торресе, и облизывая тонкие пальцы, возвращается к плоти. Третий палец входит с легкостью и, иногда доставая до слабого местечка, «Марк» улыбается напуганному бодрящим зарядом наслаждения Сезару. Стопы нещадно бьют в такие моменты по спине расслабленного альтернатива, но он вознаграждает за ответную отдачу страсти — заглатывает мошонку. Торрес блаженно кричит, купаясь в бальзаме отвращения и мерзости. Под осыпью поцелуев и мокрых дорожек губ он плачет сухими слезами. Всхлипы есть, животный страх и ужас так же, но больше ничего. Ни капельки влаги. «Марк» переворачивает Сезара, отстраняясь от члена с чпоканьем. Торрес выпячивает зад, утыкаясь носом в подушку. Нечаянно вертит соблазнительными половинками, раззадоривая крайне возбужденного альтернатива. Торрес пыхтит и издает самые редкостные звуки, зовущие так и посягнуть на невинность. И «Хитклифф» лезет, не прочь шлепнуть непослушную жертву похабной уловки монстра. Сезар вскрикивает приглушенно и руки, готовые ко всем прелестям постельного марафона, сжимают белую ткань кровати, держась лишь за нее. «Марк» дарует поцелуй нежности в выступающие позвонки и хватая бедра, вставляет набухший жирный член в Сезара. Красные всполохи в голове наполняют лицо подступившей кровью. Торрес не может соображать через причудливые фантазии сознания — попытки спрятаться от реальности. Из него вырывается скулёж и ранее проговоренные слова «Марка» бьют в гордость, ломая пополам. Он всхлипывает, качаясь назад от инородного предмета внутри, но ладони, вцепившиеся в кожу, не отпускали. Изредка проводили коготками по бедрам и отступали, слыша лишний стон разочарования. — Член Марка тебе как влитой, — Сезар стонет от манипуляций Альтернатива и дрожит в неверие, что ему такое нравится. Извращенец, — Думаю он наслаждается видом так же как и я. Торрес дергается от склизкого языка, поцелуев, теперь вызывающих одно противоречие на другом. Нежность возбуждает, а потом опрокидывает совестливым отвращением к себе. Сезар закапывается в грязи без веского повода. Член неспеша выходит с хлюпаньем, а Торрес ныряет в укрытие подушки, проклиная весь род Альтернативов. Резкий хлопок и Сезар просит еще — громко, жалобно, словно не он стыдится своей жажды близости с лучшим другом. Простынь под ним скользит, мокреет от шквала пота с пунцового лица. А чтобы заставить извиваться и стонать на весь родительский дом как шлюха, существо хватается за чувствительные кудри, больше не останавливая порывы грубить. Скручивает, упиваясь криком невнятных угроз и падением неустойчивых ладоней Сезара. Хлюпанье, скрипы кровати и грешные стоны человека, наяву прогнувшегося под друга мужского пола. Комната недавнего подростка наполняется звуками той взрослости о которой мечтает каждый. Торресу скручивают руку за спину и он оборачивается в непонимание обычных вещей. Извилины наполняются ватой, белым увеселительным порошком, сдувающим в теплые края. Там где удовольствие плывет по венам, там где тепло в душе. Вся необыкновенная выдуманная страна видна в открытых глазёнках Сезара, на что «Марк» ухмыляется, открывая взор на пару острых клыков, и поправляет потрепанную чёлку, свисающую тряпьем. А после мгновений нежности нагибает Торреса и за шею впечатывает в кровать. Кадык неприятно перекатывается под жесткими волокнами и трется, принося большее разнообразия в траханье нутра — мазохистскую боль. Сезар сам льнет ближе к тонким тканям и навстречу члену. Его изнывает, прося разрядки прямо и сейчас, но шаловливые ручонки притаскивают обратно к согнутому позвоночнику и кусают за непослушание. Глаза на мокром месте, как и раздолбанный зад. Щека болит от случайного укуса. А душа гниёт, распадается на маленькие кусочки неверия, отчаянного отрицания всей безумной хрени Альтернатива. Сезар прогинается под «Марка», но это же не он. «Хитклифф» дрочит Сезару. Опоясывает изнуренный пытками член, не церемонясь до боли сжимает. Сам кончает, двигаясь под упоительные стоны под собой. Глубоко, до неприятного много и Торрес падает, распластываясь на грязных и мятых простынях. Заправленная кровать превращена в кусок грязного белья, испачкавшегося в семени и поту, Торрес морщится. Из него вытекает сперма какого-то отвратительного существа, не его любимого Марка, нет. И подтверждением становится половинчатое лицо «Хитклиффа», тянушееся поцеловать губы Сезара. Он уворачивается еле склоняя голову в бок, а другой не реагирует остро или как-то агрессивно. Самодовольно улыбается, склонившись над амебой, жалеющей теперь свое тупое существование. Доходит до носа, целуя кончик с прежней для Марка чуткостью и уходит, расплываясь в темноте. Сезар остается один, плачущий скорбью над мертвым Марком и своим бренным тельцем. Он выживший, но выживший зазря — Альтернативы догонят его низкие потуги мыслей и оканчательно добьют на самоубийство. Без слов и укоризны, а выполнением влажных мечтаний. Шторы прикрывали только-только загоревшиее светила уличных фонарей. Ткань прилипала к коже лишним слоем, а Сезар не одевался, не смысля ни о чем. Так он пролежал до обеда, не обтершись от ночного позора. Три процента не такие счастливчики, как их считают — им приносят более изощренные наказания от их горделивой набожности в отличие обычных людей. Быть везучим иногда не такая уж польза, а вред.